Абдул Хаким тоже поднялся. Они пожали друг другу руки.

— Береги себя, брат.

— И ты себя береги.

Ибрагим вывел велосипед на улицу. Сел. Педали скрипнули. Звук постепенно затих за поворотом.

Абдул Хаким вернулся в мастерскую. Сел за верстак. Взял в руки недоделанную подошву. Но шило так и осталось лежать на столе. Он смотрел на кожу, но видел другое: камеру в Ярвадской тюрьме, верёвку из простыни, тело Рашида, висящее в тишине.

Аиша подошла бесшумно. Стала рядом.

— Что он сказал?

Он рассказал. Всё, слово в слово. Она слушала, опустив глаза. Когда он закончил, она положила руку ему на плечо.

— Рашид был хорошим человеком. Он бы не стал этого делать.

— Нет.

— Тогда кто это сделал?

Абдул Хаким не ответил. Он думал о людях, которых знал годами. О тех, с кем молился в одной мечети. О тех, с кем разгружал мешки ночью. О тех, кто улыбался ему на рынке.

День прошёл медленно. Он всё-таки доделал три пары обуви. Дети играли во дворе. Аиша готовила обед — рис, дал с кардамоном, жареную рыбу. Они поели вместе на веранде. Фатима показала новый рисунок: теперь там был дом, семья, велосипед у ворот и серое небо. Абдул Хаким похвалил её, погладил по голове. Но мысли были далеко.

Вечером, когда солнце село и стало чуть легче дышать, Аиша села рядом с ним на веранде. Дети уже спали внутри. Она молчала долго, потом сказала:

— Мы будем жить, как жили. Дом. Дети. Работа. Молитва. Остальное — пусть Аллах рассудит.

Он взял её руку. Сжал.

— Да. Пусть рассудит.

Пришла ночь. Абдул Хаким лежал без сна. Думал о Рашиде. О верёвке. О том, кто мог войти в камеру ночью. О том, кто мог заплатить охраннику. И главное — зачем.

Если это свои — то ради чего? Чтобы защитить груз? Чтобы спрятать что-то своё? Или чтобы замести следы чего-то большего?

Он закрыл глаза. Сон пришёл только под утро — короткий, тяжёлый, без сновидений.

Май 1938 года. Нанкин. Район к югу от города, лагерь 88-й дивизии.

Утро выдалось ясным. Солнце стояло высоко. В воздухе витал запах от полевых кухонь. На широком плацу, выровненном до последней пылинки, выстроились батальоны. Ряды серо-зелёных мундиров тянулись ровными линиями, штыки на винтовках блестели в лучах солнца. Флаги с синим небом и белым солнцем колыхались на ветру.

Чан Кайши прибыл в открытом автомобиле «Бьюик». За рулём сидел водитель в форме, рядом расположились двое адъютантов. Машина медленно проехала вдоль фронта построения. Чан сидел прямо, в тёмно-синем френче с высоким воротником, левая рука в чёрной перчатке лежала на колене. На голове была фуражка с кокардой. Лицо спокойное, без улыбки, но и без тени сомнения. Он смотрел вперёд, изучая ряды.

Когда автомобиль остановился у трибуны, покрытой зелёным сукном, Чан вышел. Движение было уверенным. Он уже не опирался на трость, которую адъютант держал наготове позади. Шаги ровные. Правая рука поднята в приветствии. Дивизия ответила единым движением — тысячи правых рук взлетели к головным уборам.

Командир дивизии, генерал-майор Сунь Юаньлян, подошёл быстрым шагом, отдал честь и доложил:

— Господин главнокомандующий, 88-я дивизия построена для смотра. Личный состав — двенадцать тысяч семьсот сорок человек. Вооружение и обмундирование в наличии согласно штату. Готовы к осмотру.

Чан кивнул.

— Начинайте.

Сунь повернулся к войскам и скомандовал:

— Смир-р-рно!

Ряды замерли. Чан пошёл вдоль первой шеренги. Он двигался медленно, рассматривая каждого солдата в лицо. Иногда останавливался, задавал короткий вопрос:

— Откуда родом?

— Из Чжэцзяна, господин.

— Сколько служишь?

— Два года и три месяца.

Чан кивал и шёл дальше. За ним следовали Сунь, начальник штаба дивизии и несколько офицеров особого отдела. Они держались на расстоянии двух шагов.

Через полчаса Чан дошёл до конца первой роты. Он повернулся к Суну: — Покажите артиллерию.

Дивизия была выведена на позиции. Два дивизиона 75-мм орудий стояли в линию, расчёты у лафетов. Чан подошёл к ближайшему орудию, провёл рукой по стволу, проверил прицел. Артиллеристы стояли навытяжку.

— Когда получали?

— В марте, господин. Из американской партии.

Чан кивнул.

— Хорошо. Пусть стреляют холостыми. Два залпа.

Команда прошла по цепочке. Орудия открыли огонь. Два залпа прогремели подряд, эхо отразилось от холмов. Дым быстро рассеялся на ветру.

Чан повернулся к офицерам.

— Теперь пехота. Марш-бросок на две тысячи метров с полной выкладкой.

Сунь отдал приказ. Два батальона отделились от построения и двинулись бегом по обозначенному маршруту. Солдаты бежали. Чан смотрел с трибуны через бинокль. Когда батальоны вернулись, он спустился вниз.

— Молодцы, — сказал он улыбаясь. — Видно, что вы тренируетесь.

Потом подошёл к группе генералов, собранных у трибуны. Там были Хэ Инцинь, начальник генштаба, Чэнь Чэн, командующий военным округом, Бай Чунси, прибывший из Гуанси, и несколько командиров корпусов. Все отдали честь.

Чан поздоровался с каждым по имени.

— Хэ Инцинь, как идут дела в генштабе?

— По плану, господин. Переброска частей на запад завершена на семьдесят процентов.

— Чэнь Чэн?

— Мои дивизии в полной готовности. Ждём вашего приказа.

— Бай Чунси?

— Гуансийские части прибыли в полном составе. Дисциплина на уровне.

Чан кивнул каждому.

— Хорошо. Разговор продолжим после обеда. Сейчас общая фотография.

Фотографы — двое из центрального информационного бюро и один иностранец из агентства — уже приготовили аппараты. Чан встал в центр. Справа и слева — генералы. Позади — ряд офицеров и флаг. Снимок сделали несколько раз: общий план, ближе, потом Чан отдельно с поднятым кулаком.

— Ещё один, — сказал он. — С солдатами.

Привели группу из первой роты — молодые лица, серьёзные. Чан встал среди них, положил руку на плечо ближайшему солдату. Щёлкнули затворы.

После фотографий Чан прошёл к офицерской столовой — длинному бараку с деревянными столами, покрытыми белой клеёнкой. Внутри уже накрыли: стояли миски с рисом, овощи по-сычуаньски, курица в соусе, рыба на пару, суп с тофу. Запах еды распространился по помещению.

Чан сел во главе стола. Рядом сели Сунь Юаньлян и Хэ Инцинь. Остальные расселись по званию. Он взял палочки, положил немного риса в миску, добавил овощей.

— Ешьте, — сказал он. — Солдаты тоже получают то же самое?

— Да, господин, — ответил Сунь. — Меню одинаковое для всех.

Чан кивнул и начал есть. Разговор за столом шёл тихий и деловой.

— Как снабжение? — спросил он у Чэнь Чэна.

— Хватает. Американские поставки приходят регулярно. Винтовки, патроны, гранаты.

— А форма? — Новая партия пришла в апреле. Солдаты переоделись полностью.

Чан повернулся к Бай Чунси.

— У тебя в Гуанси как?

— Тоже нормально. Люди мотивированы. Ждут вашего приказа, господин главнокомандующий.

Чан ел медленно. Иногда отвечал коротко, иногда просто слушал. Когда миска опустела, он отодвинул её.

— Я вижу, что армия жива и подготовлена. Это главное. Прошлые месяцы были тяжёлыми. Многие ждали, что центр ослаб. Некоторые даже начали считать, сколько мест им достанется. Но центр власти на месте. Я на месте. И буду на месте.

Генералы молчали. Чан продолжил:

— В июне я поеду в Америку. К президенту Рузвельту. Подпишу соглашения. Привезу кредиты. Привезу оружие. Привезу подтверждение, что Китай остаётся единым. Поэтому мне нужны ваши дивизии в порядке. Чтобы никто не посмел сказать, что Китай разделён.

Он посмотрел на каждого по очереди.

— Если кто-то думает иначе — пусть скажет сейчас.

Никто не сказал.

Чан встал. Все поднялись следом.

— После обеда — награждение. Подготовьте списки.

Они вышли на плац. Солнце уже клонилось к западу, но жара спала. Дивизия снова была построена. Чан поднялся на трибуну. Адъютант подал коробки с орденами.