— Мне тоже дай!

Аиша вышла с подносом. Они поели вместе — рис, дал с кардамоном, кусочки рыбы, гуаву на десерт. Юсуф сидел у Аиши на коленях, тянулся к ложке. Абдул Хаким ел молча. Аиша посмотрела на него раз, другой, но ничего не спросила.

После обеда он лёг в тени веранды. Дети играли рядом. Фатима рисовала теперь красным карандашом. Мариям пыталась повторить за ней. Юсуф хватал её за подол, смеялся. Абдул Хаким лежал с закрытыми глазами, но мысли не давали уснуть. Рашид. Немецкая винтовка. Донос. Если начнут копать, то могут выйти на кого-то из цепочки. Не сразу, но постепенно.

Он решил: в ближайшие недели — только дом и ближайшие улицы. Мастерская, молитва в маленькой мечети неподалёку. Никаких дальних поездок, никаких разговоров сверх нужного. Груз лежит на местах. Сигнал ещё не пришёл. Значит, время ждать.

Вечером, когда солнце село и стало чуть прохладнее, Аиша села рядом на веранде. Дети уже спали внутри. Она положила руку ему на плечо.

— Ты сегодня был далеко в мыслях, — сказала она тихо.

— Просто слухи, разговоры.

— Рашида взяли?

Абдул Хаким посмотрел на неё. Она всегда знала больше, чем он говорил.

— Да. Винтовку нашли. Немецкую.

Аиша молчала несколько секунд.

— Он не выдаст.

— Нет. Но другие могут.

Она кивнула.

— Тогда будем жить тихо. Остальное — Аллах знает.

Абдул Хаким взял её руку, сжал.

Наступил вечер. Город вокруг шумел: слышались гудки поездов, голоса соседей, далёкий лай собак. В их маленьком дворе была тишина. Фатима во сне что-то пробормотала. Юсуф вздохнул во сне. Мариям перевернулась на другой бок.

Абдул Хаким долго думал о случившемся. Потом уснул.

Май 1938 года. Мумбаи. Спустя три дня после разговора с Саидом на рынке.

Абдул Хаким почти не покидал квартала. Утро начиналось одинаково: он вставал до первых петухов, умывался из медного кувшина, надевал курту и выходил в маленькую мастерскую, пристроенную к дому. Там стоял низкий верстак, на нём лежали куски кожи, мотки ниток, старые подошвы, ожидающие ремонта. Он садился на табурет, брал в руки шило и начинал работать. Руки прокалывали, протягивали нить, затягивали узел, забивали маленький гвоздь.

Каждый раз, когда очередной заказ был готов, он аккуратно складывал его в корзину у входа.

Аиша наблюдала за ним. Она не спрашивала лишнего. Утром готовила завтрак — тонкие чапати, немного дал, чай с имбирём. Дети ели на веранде. Фатима уже научилась ровно разрывать чапати пальцами, Мариям всё ещё мазала дал по всему лицу, Юсуф тянулся к еде руками и смеялся, когда Аиша вытирала его тряпочкой.

Сегодня утром небо было тяжёлым, серым, без просвета. Абдул Хаким сидел за верстаком, когда услышал скрип велосипедных колёс по пыльной улице. Звук приближался медленно, потом затих прямо у их ворот.

Он поднял голову. Ибрагим. Тот самый Ибрагим, который когда-то привозил вести из Матунги, а потом пропал на полгода. Теперь он выглядел иначе: борода тронута сединой, кожа на щеках обветрилась. Он прислонил старый велосипед к глиняной стене и вошёл во двор.

Аиша вышла из кухни с мокрыми руками. Увидела гостя, вытерла ладони о край сари.

— Ассаламу алейкум, Ибрагим бхай.

— Ва алейкум ассалам, Аиша бибихан. — Он кивнул ей, потом перевёл взгляд на Абдул Хакима. — Можно тебя на пару слов? Это не займёт много времени.

Абдул Хаким отложил шило. Встал. Отряхнул кожаную стружку с курты. Жестом показал на веранду. Они прошли туда и сели на длинную деревянную скамью, которую он сам сколотил два года назад. Аиша забрала Юсуфа в дом, но дверь оставила чуть приоткрытой — чтобы слышать.

Ибрагим заговорил без предисловий.

— Рашида нашли повешенным. В Ярвадской тюрьме. Вчера утром, перед сменой караула.

Абдул Хаким не ответил сразу. Он смотрел на улицу: по переулку медленно шла старуха с вязанкой хвороста на голове, за ней двое мальчишек гнали обруч палкой.

— Кто рассказал?

— Человек, который моет полы в тюремном крыле для индийцев. Он не из наших, но надёжный — брат его когда-то работал с нами на складах. Видел тело собственными глазами. Сказал: верёвка сделана из разорванной простыни, завязана на железной решётке окна. Камера на втором этаже, окно высоко, но Рашид был высокий. Официально объявили самоубийство. Тюремный врач подписал бумагу. Тело уже отдали семье — вчера вечером.

Абдул Хаким вздохнул.

— Рашид не мог этого сделать.

Ибрагим кивнул.

— Я тоже так считаю. Он был из тех, кто держится за молитву крепче, чем за жизнь. Он молился пять раз в день. Он говорил: «Аллах дал жизнь — Он и заберёт, когда захочет». Сам бы никогда не отнял её у себя. Это грех тяжёлый. Он бы ждал. Выдержал бы допросы, побои, голод — всё выдержал бы. Но вешаться… нет.

Абдул Хаким повернулся к нему.

— Тогда кто, как ты думаешь?

Ибрагим опустил взгляд на свои ладони — они были в мелких трещинах от долгой работы на солнце.

— Вот поэтому я здесь. Приехал прямо к тебе домой, хотя знаю, что лучше не показываться. Но ты должен услышать это от меня, а не через третьи уши на рынке. Извини, что нарушил спокойствие твоего дома.

Абдул Хаким кивнул.

— Говори дальше.

— Британцы могли бы его убить, но не так. Одна старая немецкая винтовка — это не повод вешать человека в камере и оформлять как самоубийство. Они действуют иначе. Если хотят убрать — делают тихо. Или просто держат годами без суда. Но здесь — верёвка из простыни, аккуратно завязанная, тело оставили висеть до утра, чтобы все видели. Это не их почерк. Слишком… демонстративно. И слишком удобно для кого-то другого.

Абдул Хаким молчал. В голове медленно складывалась картина.

— Значит, кто-то не хотел, чтобы он заговорил.

— Да, — ответил Ибрагим. — Кто-то, кто боялся, что Рашид, даже не выдав ничего важного, случайно упомянёт имя, дату, место. Или что под давлением он вспомнит какую-то мелочь, которая потянет за собой ниточку. А ниточка может привести к грузу. К тем ящикам, что лежат сейчас в разных местах.

Абдул Хаким вспомнил: Рашид знал только про старые каналы — когда возили муку, ткань, иногда патроны мелкими партиями. О последних поставках он не должен был знать ничего. Он даже не знал, откуда пришёл этот груз и куда пойдёт дальше. Но всё равно… одна случайная фраза на допросе могла бы дать британцам направление.

— Получается, кто-то из наших, — произнёс он тихо.

Ибрагим не стал спорить.

— Выходит, что да. Либо кто-то из цепочки решил подстраховаться. Либо кто-то, кто знает больше, чем мы думаем, и не хочет, чтобы цепочка порвалась случайно. Либо… — он сделал паузу, — кто-то, кто уже работает на другую сторону и теперь убирает свидетелей.

Абдул Хаким посмотрел на него внимательно.

— Ты кого-то подозреваешь?

Ибрагим покачал головой.

— Пока нет. Но имена крутятся в голове. Абдул Карим — он в прошлом году пропадал на неделю, вернулся и сказал, что был у родных в Гуджарате. А вдруг нет? Саид — он всегда много знает, всегда первый приносит новости. Имам Ахмед — он не вмешивается, но всех видит и слышит. Даже носильщики с Кроуфорд-маркета — они за пару рупий могут рассказать, кто куда ходил и с кем говорил.

Абдул Хаким молчал очень долго. Дети во дворе теперь строили что-то из пустых банок: Фатима командовала, Мариям подносила банки, Юсуф сидел и хлопал в ладоши, когда башня падала.

— Что теперь делать? — спросил он наконец.

— Ничего не делать, — ответил Ибрагим. — Ждать. Не встречаться. Не передавать ничего. Не говорить лишнего даже самым близким. Если кто-то из наших — он будет смотреть, кто как себя ведёт. Кто придёт с вопросами о Рашиде — тот под подозрением. Сейчас лучше всего сидеть дома. Вот как ты.

Он встал.

— Я завтра уезжаю в Калькутту. Там родственники жены. Вернусь через месяц, может, через полтора. Если что-то услышишь важное — оставь записку у старого муллы в мечети на углу базара. Он знает, кому передать.