Через три дома — другой адрес. Там жил молодой парень Абдулла, который когда-то работал на складе в порту. Он услышал треск двери, выскочил в заднее окно, побежал по крышам. Полицейские заметили движение, двое полезли следом. Абдулла прыгал с одной плоской крыши на другую, скользил по мокрой от росы черепице, падал, вставал и бежал дальше. Он знал эти крыши лучше, чем свои пять пальцев — бегал по ним с детства. Перепрыгнув узкий проулок, он приземлился на соседнюю крышу, поскользнулся, но удержался за край. Полицейские отставали, один поскользнулся и упал, выругался по-английски. Абдулла спустился по водосточной трубе в переулок, побежал дальше.

Он добежал до канавы, куда сливали отходы, нырнул туда, затаился среди мусора и грязи. Дыхание вырывалось короткими толчками. Сверху послышались шаги — полицейские обыскивали ближайшие дома, стучали в двери, спрашивали: «Где Абдулла? Говорите, или всех заберём». Кто-то из соседей молчал, кто-то указывал ложное направление. Абдулла лежал неподвижно почти час. Ноги затекли, спина болела. Когда шаги удалились, он выбрался, переоделся в старую рубаху, которую нашёл среди отбросов, и пошёл к родственникам в другой конец Дхарави. Но там его уже ждали — информатор сработал быстрее. Дверь открыли, и сразу четверо мужчин в форме набросились на него. Он сопротивлялся недолго: один удар дубинкой пришёлся по колену, второй — по плечу. Его скрутили, надели наручники, поволокли к грузовику. Соседка стояла в дверях, закрывала рот краем сари, стараясь не закричать.

В Матунге облаву проводили одновременно в шести домах. Один из них принадлежал человеку по имени Рамеш, бывшему железнодорожнику, которого подозревали в переправке ящиков с патронами. Когда полиция ворвалась, он спал в задней комнате. Жена проснулась первой, попыталась закрыть дверь телом — её оттащили в сторону, она упала на пол, ударилась головой о порог. Рамеш вскочил, схватил стул, отмахнулся — стул разбился о плечо констебля. Его повалили, били сапогами по рёбрам, пока он не затих. Обыск длился два часа: разбивали шкафы, вытряхивали содержимое сундуков, вспарывали подушки. Нашли спрятанный под полом револьвер — старый, но заряженный. Рамеша унесли на носилках — он уже не мог идти. Жена сидела на полу среди обломков мебели, качалась вперёд-назад, повторяя имя мужа шёпотом.

В Бандре отряд вошёл в квартал около четырёх утра. Здесь дома стояли плотнее, улицы уже. Они начали с дома на углу — там жил торговец тканями, которого внесли в список за встречи с подозрительными людьми. Дверь выломали без предупреждения. Хозяин попытался бежать через задний двор, но там уже стояли двое полицейских. Его схватили за руки, прижали к стене. Жена и трое детей проснулись от шума, выбежали во двор. Младший мальчик, лет шести, вцепился в ногу отца, плакал. Полицейский оттолкнул ребёнка ногой — мальчик упал, ударился локтем. Отец рванулся, но его ударили по затылку. Обыск шёл методично: перевернули все ящики с тканью, вспороли матрасы, разбили глиняные кувшины. Нашли несколько пачек листовок — старых, пожелтевших, с призывами к бойкоту британских товаров. Этого хватило. Мужчину увели, детей оставили плакать на полу.

Абдул Хаким проснулся от далёких криков — они послышались где-то в соседнем квартале. Он лежал неподвижно, прислушивался. Аиша тоже не спала — села на циновке, обняла колени. Дети спали спокойно. Абдул Хаким встал, подошёл к двери, приоткрыл её. Улица казалась пустой, но в конце переулка мелькнули фигуры в форме — шли быстро, с фонарями. Он закрыл дверь, вернулся к семье.

— Они начали, — сказал тихо.

Аиша кивнула. Она уже поняла.

Они не стали будить детей. Сели на веранде, держась за руки. В пять утра в их квартале раздались первые удары в двери — не к ним, а к соседям через три дома. Абдул Хаким вышел во двор, посмотрел. Дверь соседа выломали, человека вытащили — это был старый Мохаммед, который продавал на рынке орехи. Его вели, он спотыкался, просил отпустить. Жена бежала следом, кричала: «Он ничего не делал! Он старый человек!» Полицейский толкнул её в грудь — она упала на колени в пыль.

Абдул Хаким вернулся в дом. Аиша уже собрала детей — Фатима прижималась к матери, Мариям держала Юсуфа за руку. Все молчали.

К ним пришли в шесть тридцать. Дверь не ломали — постучали сильно, требовательно. Абдул Хаким открыл. На пороге стояли четверо: британский офицер, двое индийских констеблей и один в штатском — вероятно, информатор. Офицер показал бумагу с печатью.

— Абдул Хаким? Обыск. По приказу.

Абдул Хаким отступил. Они вошли. Офицер сразу прошёл в мастерскую — туда, где Абдул чинил обувь. Констебли начали переворачивать всё: инструменты посыпались на пол, кожаные заготовки разлетелись. Один поднял половицу — ту самую, под которой раньше лежали деньги. Но там было пусто — Аиша вчера ночью перепрятала всё в кухне, под очагом.

Обыск продолжался долго. Они искали оружие, документы, письма. Разбили глиняный кувшин в кухне, перерыли рис в мешках, вспороли подушки в детской. Один констебль заглянул в детскую комнату, увидел детей, но ничего не сказал — просто продолжил осматривать сундук. Фатима широко раскрыла глаза и заплакала тихо, без всхлипов. Аиша подхватила её на руки, прижала к себе, прикрыла Мариям и Юсуфа одеялом.

Полицейские обшарили двор, сарай, даже колодец проверили — опустили фонарь на верёвке, посмотрели вниз. Ничего. Офицер ходил по комнатам, заглядывал в каждый угол, перелистывал старые счета и записки. Ничего подозрительного. Он остановился перед Абдулом, посмотрел прямо в глаза.

— Где ящики? Где оружие? Говори сейчас — будет лучше.

Абдул Хаким смотрел спокойно. Он ничего не ответил.

Офицер постоял ещё минуту, потом махнул рукой.

— Ничего. Уходим.

Они вышли так же быстро, как вошли. Дверь осталась открытой. Абдул Хаким закрыл её, прислонился спиной к дереву. Аиша отпустила Фатиму, та подбежала к отцу, обняла его за ноги. Аиша стояла рядом, смотрела на разгром в доме: перевернутые сундуки, разбитые горшки, рассыпанный рис на полу.

— Они ушли, — сказала она тихо.

— Ушли, — подтвердил он.

Солнце уже поднималось. Улица начала оживать: соседи выходили из домов, смотрели на следы обыска у других ворот, переговаривались шёпотом. Кто-то плакал, кого-то уже увели. Грузовики с арестованными проезжали по большим дорогам, направляясь в участки.

Абдул Хаким и Аиша начали убираться. Он собирал инструменты, она подметала рис, складывала подушки. Дети помогали: Фатима носила маленькие кусочки глины в ладошках к матери, Мариям пыталась поставить на место упавшую табуретку. Юсуф сидел на полу и катал по доскам пустую жестянку.

В тот день по Мумбаи забрали больше ста человек. Кого-то отпустили к вечеру — не нашли ничего. Кого-то держали, били на допросах. Груз Абдула так и не нашли — Рашид успел предупредить, и ящики перепрятали глубже в порту. Абдул Хаким остался дома. Он сидел на веранде, смотрел на двор, где дети снова играли — как будто ничего не произошло.

Город продолжал жить. Но что-то изменилось навсегда. В каждом взгляде на полицейского теперь оставалась тень того утра. В каждом шорохе ночью — ожидание стука в дверь. Люди стали осторожнее говорить. Но в глубине души каждый знал: борьба не кончилась. Она только начиналась по-настоящему.

1 июня 1938 года. Нанкин. Район к северо-западу от города, позиции 74-й дивизии.

Утро выдалось безветренным. Туман, висевший над полем с рассвета, рассеялся к восьми часам, открыв чистое небо. Площадка для смотра была выровнена до последней кочки: земля утоптана, пыль прибита водой из шлангов. По периметру стояли посты военной полиции — чёрные ремни через плечо, винтовки с примкнутыми штыками.

Дивизия стояла в полном составе. Двенадцать тысяч восемьсот двадцать человек выстроились ровными линиями: первая шеренга на правом фланге, за ней вторая, третья — до дальнего края поля. Штыки блестели. Флаги с синим небом и белым солнцем висели неподвижно. Офицеры в начищенных фуражках замерли у своих мест.