Он закрыл блокнот, убрал его обратно. Потом вышел во двор, сел на ту же скамью под инжирным деревом. Рам Лал поливал цветы. Где-то неподалёку стучали молотки — работал кузнец. Дети кричали в переулке.

Абдур Рахим сидел неподвижно. Теперь он знал: вчерашнее приглашение на чай не было случайным. Мэлоун проверял его. А сегодня Хафиз подтвердил — поиски идут полным ходом. Каждый разговор на базаре, каждая встреча с караванщиком могла стать поводом для подозрений. Если кто-то из приказчиков или носильщиков решит заработать — достаточно одного слова.

Он подумал о своих складах. Там лежали только сухофрукты — ящики с абрикосами, миндалём, финиками. Но если придут с обыском… Люди боятся. А страх делает людей болтливыми.

Он поднялся, прошёл в дом. Сказал приказчику, который зашёл с утренним отчётом:

— Сегодня пойду на склад один. Работайте как обычно, но без лишних разговоров с посторонними.

Приказчик кивнул, не задавая вопросов, и ушёл.

Абдур Рахим вышел на улицу снова. День продолжался. Базар шумел. Караваны приходили и уходили. Но теперь каждый разговор казался опаснее.

Он знал: нужно быть предельно осторожным. Не отвечать на лишние вопросы. Не задерживаться с незнакомыми людьми. Следить за теми, кто вдруг начал задавать слишком много вопросов о караванах из Кабула или Джамруда.

Вечером, когда солнце село и город окутался синими сумерками, Абдур Рахим вернулся домой. Он поужинал один. Потом снова вышел во двор. Сел под дерево. Звёзды зажигались одна за другой.

Он думал о том, как сохранить равновесие. Сегодня снова заиграл рубаб — это была та же медленная мелодия, что вчера. Абдур Рахим слушал. Музыка успокаивала. Но тревога оставалась.

Он знал: следующие дни потребуют внимания, какого раньше не требовалось. И он не должен оступиться.

Май 1938 года выдался тёплым. В Берлине установилась ясная погода, воздух прогревался до двадцати четырёх градусов. Мужчины ходили в рубашках с закатанными рукавами, женщины — в лёгких платьях с короткими рукавами и открытыми воротниками. В парках играла музыка из репродукторов, а по Тиргартену неспешно прогуливались семьи с детьми.

Хансен и Зейдлиц выехали из города рано утром на старом Opel, который Хансен взял у знакомого из министерства, чтобы не привлекать внимание. Машина катила по шоссе в сторону Потсдама, потом свернула на узкую дорогу вдоль Хавеля. Они выбрали место чуть дальше Тiefwerder — тихий участок реки, где вода текла медленно, а берег порос ивняком и камышом. Здесь редко встречались другие рыболовы.

Они припарковались у старой просеки, вытащили удочки, складные стулья и корзину с провизией. Хансен разложил на траве брезент, поставил термос с кофе и пару бутылок пива. Зейдлиц уже наживлял крючок — червяки копошились в жестяной банке, которую он прихватил из дома.

Они забросили удочки почти одновременно. Поплавки качнулись на поверхности, течение мягко потянуло их вниз по реке. Вокруг щебетали птицы, изредка плескалась рыба. Солнце стояло высоко, но деревья давали достаточно тени.

Хансен закурил сигарету, выпустил дым в сторону воды.

— Хорошо здесь. Давно не выбирался. Последний раз уже и не помню, когда рыбачил.

Зейдлиц кивнул, глядя на поплавок.

— Да. Помню нашу прошлую рыбалку. Тогда ещё Канарис был более открыт. А сейчас… в Абвере всё изменилось.

Хансен сделал глоток кофе.

— Изменилось — мягко сказано. Люди шепчутся, что адмирал почти не выходит из своего кабинета. Говорят, он теперь предпочитает работать ночью. Днём — только совещания с Герингом.

Зейдлиц поправил леску.

— А полковник Ланге? Он теперь везде. Вчера видел его в коридоре на Тирпицуфер — шёл с папкой под мышкой прямо к рейхсканцлеру. И это не просто так. Все последние доклады по Африке и по караванам через Афганистан идут через него. Он докладывает Герингу лично, минуя обычную цепочку.

Хансен прищурился, глядя на воду.

— Да. Ланге стал его правой рукой по особым делам. Всё, что касается внешних операций — Индия, Абиссиния, даже мелкие поставки через Турцию, — теперь в его ведении. Он появляется на совещаниях, где раньше бывал только Канарис или Пикенброк. И всегда с какими-то особыми бумагами.

Зейдлиц взял удочку, слегка подмотал катушку.

— Я слышал от одного из наших в отделе Востока, что Ланге недавно вернулся из Рима. Неофициально. Через Венецию, потом на машине до Берлина. И сразу направился к Герингу. После этого в Абвере начались странные перемещения. Несколько офицеров из секции II перевели в его группу. Без объяснений.

Хансен кивнул.

— Они вдвоём что-то задумали против Муссолини. В Африке. И это не просто наблюдение — это активные меры. Подброс информации итальянцам, чтобы те начали чистки среди местных вождей и миссий. Якобы британские агенты в Аддис-Абебе, в Огадене, у озера Рудольф. Всё оформлено так, будто источник надёжный — из Каира или от перебежчика. Ди Монтальто уже клюнул, по нашим данным. Аресты пошли волнами. Итальянцы нервничают, усиливают гарнизоны. А британцы в ответ вынуждены активизировать свою агентуру. Всё это постепенно разгорается, и неизвестно, к чему приведёт.

Зейдлиц медленно повернул голову к Хансену.

— И параллельно они налаживают контакты с британцами. Не через Идена, а через другие каналы. Через банкиров, промышленников, людей из Сити. Геринг рассчитывает, что Лондон отвлечётся на Индию и Африку, а мы тем временем получим свободу рук в Европе. Судеты, Данциг — всё пока на паузе, но ненадолго.

Хансен выпустил дым, глядя на поплавок.

— Именно. Он думает, что сможет использовать британцев. Подкинуть им забот в колониях, чтобы они не смотрели на континент. А Ланге для него прекрасный исполнитель. Самый удобный. Не болтает лишнего, делает всё быстро и чисто.

Зейдлиц покачал головой.

— Британцы не так глупы. Они видят дальше, чем кажется Герингу и Ланге. Если рейхсканцлер считает, что сможет держать их на коротком поводке — подкармливать проблемами в Африке и Индии, а взамен получать молчаливое согласие на Восточную Европу, — то всё получится ровно наоборот. Лондон примет помощь, но потом использует её против нас. Они уже сейчас усиливают позиции в Каире и Найроби. А когда итальянцы увязнут в репрессиях, британцы получат повод для большего вмешательства. И тогда Геринг окажется в ловушке, которую сам же устроил.

Хансен молчал несколько секунд, глядя, как поплавок слегка дёрнулся и снова замер.

— Согласен. Британцы всегда играют на длинной дистанции. Они не станут рисковать континентом ради сиюминутной выгоды в колониях. Если Геринг думает, что может их отвлечь караванами оружия в Индию и фальшивыми документами для Рима, — он ошибается. Они возьмут то, что им дают, а потом повернут это против Берлина. Возможно, уже повернули.

Зейдлиц взял бутылку пива, открыл её о край стула.

— И Канарис это понимает. Поэтому он закрылся. Не доверяет теперь никому. Даже нам с тобой говорит только то, что необходимо. Боится, что Ланге доложит обо всём рейхсканцлеру. А если адмирал начнёт возражать открыто — его просто отстранят. Или хуже.

Хансен кивнул.

— Адмирал всегда был осторожен. Но сейчас осторожность перешла в подозрительность. Он видит, что Абвер превращается в личный инструмент Геринга. Ланге — это проводник. Всё, что идёт через него, получает зелёный свет сразу. Без обсуждений в отделах. Пикенброк уже жаловался в узком кругу — его секция почти не получает заданий по Африке. Всё ушло к Ланге.

Зейдлиц отпил пива, поставил бутылку на траву.

— А что, если это не просто игра против Муссолини? Что, если Геринг готовит почву для чего-то большего? Разделить итальянцев и британцев, ослабить обоих, а потом диктовать условия всем сразу. Но для этого нужно, чтобы британцы поверили в свою выгоду. А они поверят только до определённого момента.

Хансен улыбнулся.

— До момента, когда поймут, что их использовали. А понять они умеют быстро. Помнишь, как они отреагировали на Рейнланд? Сначала протесты, потом тишина. Но тишина была хуже протестов — они начали готовиться по-настоящему. Здесь будет то же самое. Только масштаб уже будет другой.