— Ты вчера был на скотном базаре, — начал Хабибулла. — Люди видели. Говорят, много скота купил.

— Нужно для торговли, — ответил Бертольд, подмигнув. — Хлопок в Газни, фрукты в Кандагар. Обычное дело.

Хабибулла кивнул, отложил лепёшку.

— Сколько голов?

— Достаточно, чтобы вьюки несли.

— И когда?

Бертольд посмотрел на него спокойно.

— Скоро.

— Скоро — это когда? Через неделю? Через десять дней?

— Когда всё будет готово.

Хабибулла откинулся назад, прислонился к стене, посмотрел в сторону входа — там только что вошёл пожилой торговец с мешком шафрана на плече.

— Люди спрашивают, — сказал он. — Не прямо, но спрашивают. Говорят: Абдулла-джан что-то затеял, животные стоят в загоне, погонщики уже наняты. Ждут сигнала.

— Пусть ждут, — ответил Бертольд. — Сигнал будет, когда придёт время.

— А время когда придёт?

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

— Не торопи события, Хабибулла. Всё идёт по плану. Животные куплены, корм есть, люди на месте. Но если двинемся раньше срока, британцы заметят. Они уже смотрят на северную дорогу. Если караван выйдет слишком рано, его встретят на перевале. Лучше подождать.

Хабибулла помолчал. Потом сказал:

— После истории с Фаридом стало тише. Никто больше не говорит про караваны вслух.

— Хорошо, что тише, — сказал Бертольд. — Значит, урок пошёл на пользу.

— Зарифа держат в городской тюрьме. Говорят, скоро суд. Родня Фарида молчит — не подают жалобу. Видимо, не хотят лишнего внимания.

— Тем лучше.

Они снова замолчали. В чайхане было человек восемь: двое спали у стены, трое ели плов из общей тарелки, хозяин протирал пиалы за прилавком. Никто не обращал на них внимания.

Хабибулла понизил голос:

— Мне нужно знать хотя бы примерный день. Не для себя — для тех, кто ждёт груз на той стороне. Они тоже готовят людей, лошадей. Если мы задержимся на две недели, им придётся кормить лишних ртов. А кормить дорого.

Бертольд посмотрел ему в глаза.

— Скажи им: не раньше чем через две недели и не позже чем через четыре. Точная дата будет известна позже — когда я увижу, что дорога чиста.

— А если кто-то начнёт нервничать?

— Пусть нервничают. Лучше нервничать две недели, чем сидеть в британской тюрьме пять лет.

Хабибулла кивнул, допил чай, отодвинул пиалу.

— Я передам.

— Передай. И ещё одно: пусть не собираются большими группами, не обсуждают ничего в чайханах. Если услышу, что кто-то опять начал болтать — как Фарид, — разговор будет короткий.

Хабибулла чуть улыбнулся уголком рта.

— Понял. Без шума.

Бертольд доел халву, оставил монеты на столе.

— Когда снова увидимся?

— Когда будет что сказать, — ответил Бертольд. — Не раньше.

Хабибулла поднялся первым, вышел через главный вход. Бертольд подождал минут семь, потом вышел через задний проход в узкий переулок, прошёл два поворота, убедился, что за ним никто не идёт, и направился к дому Мирзы другой дорогой.

Дома он сразу прошёл в заднюю комнату, достал блокнот из-под половицы. Записал коротко: «Хабибулла спрашивал дату. Сказал: не раньше двух недель, не позже четырёх. Просил не торопить. Передать остальным — без сборищ, без разговоров вслух. Наблюдать за ним ближайшие дни».

Закрыл блокнот, спрятал. Потом вышел во двор, проверил животных. Мерин пил воду из корыта — медленно, с наслаждением. Одна из кобыл стояла рядом и смотрела на Бертольда большими тёмными глазами. Он потрепал её по шее, проверил подпругу — всё на месте.

Он вернулся в дом, лёг на циновку. Нужно было обдумать следующий шаг. Северная тропа через Шер-Гали — старая, почти заброшенная. Последний раз по ней ходили давно, и то небольшим караваном. Британцы ставили посты на Джелалабадской дороге, но до Шер-Гали их патрули доходили редко. Если там тихо — можно вести груз. Если нет — придётся менять маршрут, а это ещё неделя на разведку.

Он закрыл глаза. Завтра на рассвете нужно выйти на север — одному, без лишних глаз. Посмотреть тропу, послушать, о чём говорят в кишлаках. И вернуться к вечеру.

День прошёл медленно. К вечеру он вышел на базар ещё раз — купил немного муки, сушёного лука, проверил, не видно ли новых лиц. Всё было по-старому: те же торговцы, те же покупатели, те же разговоры о цене на ячмень и о том, что воды в этом году мало.

Ночью он спал мало. Проснулся за два часа до азана. Умылся, собрал сумку: лепёшка, финики, фляга. На голову намотал другую чалму — серую, потрёпанную. Вышел через задний двор.

Дорога на север начиналась сразу за городскими воротами. Сначала шли сады — гранатовые, тутовые, абрикосовые. Потом сады кончились, началась открытая равнина. Справа тянулись холмы, слева — сухое русло реки. К девяти утра он был уже в десяти километрах от Кабула. Здесь дорога становилась уже, уходила в ущелье.

Он шёл один. Иногда попадались погонщики с ослами — везли дрова или уголь в город. Здоровались коротко, расходились. Бертольд отвечал спокойно, не задерживался.

К полудню он добрался до первого кишлака — десяток домов из глины, плоские крыши, дворы с навесами. У колодца сидела старуха в синей парандже.

Он поздоровался, пошёл дальше.

Тропа поднималась выше. В одном месте он увидел старый знак — вырезанный в скале полумесяц и звезду. Кто-то когда-то обозначил путь. Теперь знак почти стёрся.

К трём часам он вышел к перевалу Шер-Гали. Отсюда открывался вид на долину — далеко внизу лежали поля, кишлаки, нитка реки. Он присел за большим камнем, достал флягу, отпил. Посмотрел вниз.

Постов не было. Ни солдат, ни патрулей. Только два пастуха гнали овец по склону — далеко виднелись маленькие точки. Бертольд посидел ещё полчаса, убедился, что дорога пустынна. Потом повернул обратно.

Обратно он шёл быстрее. Солнце уже клонилось к западу, тени удлинились. К вечеру он был в Кабуле. У южных ворот купил пиалу чая у мальчишки с подносом, выпил стоя. Потом пошёл домой.

Во дворе Мирза кормил животных. Бертольд помог насыпать ячмень. Потом прошёл в комнату, достал блокнот.

«Шер-Гали. Тропа чиста. Постов нет. Патрули не замечены. Можно готовить выход через 12–14 дней. Проверить ещё раз через неделю».

Он закрыл блокнот, спрятал. Сел на циновку. Завтра нужно встретиться с погонщиками — сказать, чтобы были готовы. И послушать, не начал ли кто-то снова болтать.

Бертольд лёг. Закрыл глаза. Завтра будет новый день и новые задачи.

Май 1938 года. Пешавар.

Утро выдалось ясным. Абдур Рахим вышел из дома вскоре после первой молитвы. На нём была свежая белая курта из тонкого хлопка, поверх — серый жилет без рукавов, на голове — чалма цвета слоновой кости, завязанная привычным узлом. В кармане лежал кожаный кошель с несколькими рупиями и мелочью в аннах — хватит на покупки и на рикшу, если устанет ходить пешком. Он прошёл через двор, где Рам Лал уже поливал клумбу с жасмином, кивнул слуге и вышел на улицу.

Базар уже оживал. Торговцы раскладывали корзины: финики в плетёных лотках, сушёный инжир, миндаль в белой кожуре, шафран в крошечных стеклянных банках. Воздух был наполнен запахами свежего наана, жареных семечек, специй и лёгкого дыма от мангалов, на которых готовили первые порции кебаба. Абдур Рахим шёл неспешно, здороваясь с знакомыми лавочниками короткими кивками. Он остановился у ряда с сухофруктами — своего основного товара — и поговорил с молодым приказчиком, который следил за его складом неподалёку. Всё шло как обычно: поставки из Кабула задерживались на два дня из-за дождей в горах, но ничего серьёзного не произошло.

Проходя мимо лавки с коврами, Абдур Рахим заметил высокую фигуру в тропическом костюме цвета хаки. Капитан Реджинальд Мэлоун, помощник окружного комиссара, стоял у прилавка и разглядывал образец с традиционным пуштунским узором — красные и синие ромбы на кремовом фоне. Мэлоун был мужчиной лет сорока пяти, широкоплечим, с аккуратно подстриженной бородкой, шлемом, зажатым под мышкой, и спокойным взглядом человека, привыкшего, что его слушают. Они познакомились три года назад на приёме у старшины квартала Якут-хана — тогда Мэлоун интересовался поставками сушёных абрикосов в Лахор, и Абдур Рахим дал ему несколько надёжных имён.