Май 1938 года. Мумбаи.

Абдул Хаким проснулся до рассвета. Он лежал на циновке, слушая, как в соседнем дворе кто-то уже разжигает очаг. В доме было тихо: Аиша ещё спала, дети тоже. Фатима раскинулась на своей стороне, обнимая подушку, Мариям свернулась калачиком под тонким одеялом, а Юсуф посапывал в низкой деревянной кроватке, которую Абдул Хаким смастерил сам прошлой осенью.

Он встал тихо, умылся холодной водой из кувшина, надел курту и лунги и вышел на веранду. Небо на востоке уже светлело серо-голубым. Абдул Хаким присел на низкую скамью, посмотрел на узкую улочку: первые рикши уже катили к главным дорогам, где можно было поймать ранних пассажиров. Он решил сегодня выйти в город. Не по срочному делу — просто чтобы услышать, что говорят люди. После разговора с имамом Ахмедом на рынке в апреле он старался быть ещё осторожнее, но полностью закрыться дома значило бы привлечь внимание: человек, который внезапно перестал появляться, всегда вызывает вопросы.

Аиша проснулась вскоре после него. Она вышла на веранду с Юсуфом на руках — мальчик уже проснулся, сосал кулачок и смотрел на отца большими тёмными глазами.

— Ты сегодня куда? — спросила она, качая сына.

— На Кроуфорд-маркет. Нужно посмотреть, какие цены на кожу и нитки. Может, возьму немного специй и фруктов. Гуава должна быть хорошая.

Аиша кивнула. Она не стала спрашивать подробнее — за годы совместной жизни научилась различать, когда муж говорит правду, а когда часть правды. Она только сказала:

— Фатима вчера просила принести цветные карандаши. Если будут — возьми хотя бы один красный.

— Постараюсь.

Он поцеловал Юсуфа в макушку, потрепал по голове Мариям, которая уже проснулась и сидела на пороге, теребя край платья, и вышел.

До трамвайной остановки он дошёл пешком. Утро было ещё терпимым, но солнце уже грело затылок. Трамвай подошёл почти сразу — старый, красный, с облупившейся краской по бокам. Абдул Хаким занял место у окна. Вагон заполнялся постепенно: заходили торговцы с узлами, женщины с корзинами на голове, несколько школьников в белых рубашках и коротких штанах. Он смотрел на проплывающие улицы — высокие здания в европейском стиле чередовались с низкими домами индийских кварталов, пальмы склонялись над тротуарами, где-то вдалеке дымили фабричные трубы.

На Чатрапати Шиваджи Терминус он вышел и пошёл к рынку пешком. Кроуфорд-маркет встретил его привычным гулом: продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, носильщики пробирались сквозь толпу с корзинами на голове. Под высокими арками было чуть прохладнее — вентиляторы на потолке медленно разгоняли воздух. Абдул Хаким прошёл к ряду кожевенных товаров. Остановился у лавки Рамеша — старого индуса, который всегда узнавал его первым.

— Хаким бхай! Опять подошвы? — Рамеш улыбнулся, показывая щербатый рот.

— Подошвы, сумки, ремни.

Они поговорили о погоде, о том, что дожди запаздывают, о ценах на хлопок. Абдул Хаким выбрал два куска буйволовой кожи — тёмной, плотной, — добавил моток чёрных ниток. Пока Рамеш упаковывал товар, он оглядывался: в соседнем ряду продавали специи — горы куркумы, красного перца, кориандра. Дальше — фрукты: манго, гуава, папайя, бананы.

Он купил килограмм гуавы — спелой, с розовой мякотью внутри. Продавец завернул в газету. Абдул Хаким уже собирался уходить, когда услышал знакомый голос:

— Абдул Хаким!

Саид шёл к нему через толпу, пробираясь между покупателями. Невысокий, коренастый, с короткой бородой, в светлой курте. Они знали друг друга через мечеть и через общих знакомых по Матунге.

— Саид бхай, ассаламу алейкум.

— Ва алейкум ассалам. Хорошо, что я тебя встретил. Пойдём, посидим. Здесь недалеко есть забегаловка.

Абдул Хаким согласился. Они вышли через боковой проход, свернули в переулок. Под брезентовым навесом стояла небольшая чайная, где стояли длинные деревянные скамьи, низкие столики, печь на угле. Держали её отец и сын — оба в белых дхоти, оба улыбчивые. Место было простым, но чистым. Здесь ели в основном грузчики со складов и мелкие торговцы.

Они сели в дальнем углу. Саид заказал два стакана чая с молоком и кардамоном, порцию бхаджи и ещё немного пакоры — луковые кольца в кляре. Продавец принёс всё быстро: чай в глиняных стаканах, горячие оладьи на банановом листе, посыпанные солью, перцем и мелко нарезанной кинзой.

Абдул Хаким отпил чай — он был сладкий, горячий, с пряным послевкусием. Саид ел медленно, глядя на улицу.

— Слышал про Рашида? — спросил он наконец.

Абдул Хаким поставил стакан на стол.

— Нет. Что с ним?

— Вчера ночью британцы пришли к нему домой. В Дхарави. Перевернули всё. Нашли винтовку. Одну. Немецкую.

Абдул Хаким молчал несколько секунд. Рашид был не из самых близких, но надёжный человек. В прошлом году он помогал несколько раз — перевозил мешки с мукой, которые прикрывали другие грузы. Ничего серьёзного он не знал о последних поставках, но всё равно…

— Кто-то заложил, — продолжил Саид. — Пришли точно по наводке. Обыскали подвал, сарай, даже крышу проверили. Винтовка лежала в старом сундуке, завёрнутая в тряпки. Немецкая, старая, но смазанная и в порядке.

— За что именно взяли? Только за винтовку?

— Пока да. Держат в Ярвадской тюрьме. Жена в панике, дети плачут. Соседи собрали немного денег, чтобы купить и передать еду.

Абдул Хаким отломил кусок бхаджи. Картофель внутри был мягким, корочка хрустела.

— Он что-то знает? — спросил он тихо.

Саид пожал плечами.

— Не уверен. Рашид всегда был молчалив. Делал своё дело, но не болтал. Но если начнут давить… Кто его знает.

— Вряд ли он расскажет что-то ценное, — сказал Абдул Хаким. — Он не из тех, кто сдаётся с первого раза. Скорее будет молчать, чем выдаст чужое имя.

Саид кивнул.

— Надеюсь. Но британцы сейчас злые. После всех этих слухов о поставках оружия они обыскивают дома в Дхарави, в Матунге, даже в Бандре. Платят информаторам. Кто угодно может продать соседа за несколько рупий.

Они замолчали. Абдул Хаким допил чай. В голове быстро прокручивались имена, даты, места. Рашид знал о старых каналах — о муке, о тканях. О ящиках, которые пришли недавно, он не знал ничего. Но если кто-то из носильщиков или из тех, кто прятал груз, заговорит… Одна ниточка может потянуть за собой другую.

— Ты был у его жены? — спросил он.

— Был. Она просила передать, чтобы все держались подальше. Боится, что будут следить за теми, кто приходит.

Абдул Хаким кивнул.

— Если услышишь что-то ещё — скажи. Только осторожно.

Саид согласился. Они расплатились — Саид настоял, чтобы заплатить за обоих. Вышли на улицу. Солнце уже жгло. Переулок был узким, тень от домов падала короткой полосой.

— Береги себя, брат, — сказал Саид. — Город стал опасным.

Абдул Хаким пожал ему руку и пошёл обратно на рынок. Чтобы не выделяться, он прошёл ещё по двум рядам: купил немного куркумы и кориандра, поговорил с продавцом бананов о том, что в этом году их мало из-за сухой весны.

Обратно он вернулся трамваем. Вагон был полон — люди ехали домой на обед. Абдул Хаким сидел у окна, смотрел на улицы. Город жил своей жизнью: рикши кричали, дети бежали вдоль тротуаров, полицейские в хаки стояли на перекрёстках. Ничего не изменилось. Но внутри он чувствовал, как воздух стал тяжелее.

Дома Аиша уже готовила. Запах риса, дал и жареной рыбы доносился из кухни. Фатима и Мариям сидели на циновке — Фатима рисовала на старой фанерке, Мариям рядом раскрашивала её же рисунки пальцем, обмакнутым в воду. Юсуф ползал между ними, тянулся к карандашам.

— Папа! — Фатима вскочила, показала рисунок: дом, две девочки, мальчик в кроватке, пальма и море вдалеке. — Это мы.

Абдул Хаким улыбнулся, погладил её по голове.

— Красиво. А я принёс красный карандаш. Вот.

Он достал из корзины маленький красный огрызок. Фатима запрыгала от радости. Мариям тут же потянула руку: