«Аресты в городе. Власти сообщили о задержании пяти человек в разных частях Пешавара по обвинению в незаконной торговле оружием. При обысках изъято несколько десятков винтовок иностранного производства, в том числе образцы Mauser и другие европейские марки. Задержанные доставлены в центральную тюрьму кантонмента. Расследование продолжается».

Абдур Рахим прочитал заметку дважды, потом третий раз. Немецкие Mauser. Пять человек. Имена в заметке не назывались — только районы: один в Хаштнагари, один около Кабули-гейт, один в старом городе, двое в пригородах на севере. Ни одного из этих имён он не слышал — никогда: ни на базаре, ни в разговорах с караванщиками, ни от Хафиза. И всё равно внутри всё сжалось так, будто кто-то медленно повернул рукоять тисков.

Он отложил газету на стол. Мысли бежали одна за другой: британцы нашли не просто старые Lee-Enfield или трофейные Martini-Henry, а именно немецкое оружие. Значит, они вышли на цепочку, которая тянется далеко — возможно, через Кабул, возможно, через кого-то, кто получает деньги из Берлина. А если они уже добрались до такого уровня, то скоро начнут проверять всех, кто хоть раз разговаривал с караванщиками из тех же мест, всех, кто держит склады недалеко от дорог, всех, кто заметен.

Он поднялся, прошёл в дальний угол комнаты. Отодвинул нижний ящик старого комода, где лежали пожелтевшие счёта и пустые коробки из-под чая. Под стопкой бумаг лежал небольшой свёрток в промасленной бумаге. Он развернул его. Внутри стояла бутылка шотландского виски — нетронутая до этого дня. Теперь она казалась единственным способом хотя бы на время заглушить голос в голове.

Абдур Рахим вернулся к столу, достал чистый стакан, который обычно использовали для чая. Налил немного — жидкость плеснулась на дно. Сделал глоток. Горло обожгло, тепло разлилось по груди. Он поморщился, но налил ещё — на этот раз чуть больше.

Через полчаса бутылка опустела почти на треть. Голова стала тяжёлой, но мысли не отпускали. Он вспоминал капитана Мэлоуна — его спокойные глаза за чайным столом, вежливую улыбку, когда тот говорил о «необходимости внимательности», о том, как важно «не допустить искры». Тогда слова звучали почти по-дружески. Теперь они казались частью чего-то другого. Приглашение на чай — не случайность. Проверка. А теперь аресты. Пять человек. Немецкие винтовки.

Он поставил стакан, поднялся, приоткрыл дверь на склад. Приказчик сидел на корточках у входа, пересчитывал ящики с сушёным инжиром.

— Саиб? — поднял голову приказчик.

— Всё нормально. Работай.

Абдур Рахим закрыл дверь, вернулся к столу. Достал блокнот — тот, что всегда лежал под стопкой старых счетов. Открыл на новой странице и записал:

«Арестовали пятерых. Торговля оружием. Немецкие Mauser. В разных районах. Имена не знаю. Но ищут дальше. Нужно проверить каждый ящик лично. Никому не доверять лишнего».

Он закрыл блокнот, спрятал его обратно, допил остаток из стакана.

Вечером он вышел со склада позже обычного. Солнце село, небо стало тёмно-синим с оранжевой каймой на западе. Улицы заполнились людьми, возвращавшимися домой с базара. Он шёл медленно, стараясь не оглядываться слишком часто. Прошёл мимо чайханы, но внутрь не зашёл — просто кивнул хозяину и пошёл дальше. Он бродил бесцельно и никак не мог успокоиться. В конце концов добрался домой.

Дома его ждал ужин: плов с кусочками баранины, свежий наан, миска йогурта с мятой.

Мысли возвращались снова и снова: аресты, немецкие винтовки, Мэлоун, Хафиз, склады, караваны из Джамруда и Моманда. Кто-то мог доложить — за тысячу рупий, как предупреждал Хафиз. Или просто из страха.

Голова кружилась. Он вышел во двор, сел на деревянную скамью под инжирным деревом. Ночь была тёплой. Абдур Рахим закрыл глаза. Он пытался представить, как всё останется по-прежнему. Но картинка не складывалась. Вместо неё вставали другие образы: солдаты у ворот склада, перевёрнутые ящики, вопросы, на которые нет ответа, лица арестованных.

Он открыл глаза. Звёзды горели ярко. Поднялся, вернулся в дом, лёг спать. Сон пришёл тяжёлый, прерывистый. Несколько раз он просыпался, глядя в темноту потолка, и снова засыпал.

На следующий день он встал рано. Голова болела от вчерашнего виски, во рту остался металлический привкус. Совершил омовение, надел чистую курту, завязал чалму. Вышел на улицу. Базар уже оживал: раскладывали корзины с финиками, жарили семечки, звенели колокольчики на шеях ослов.

Он прошёл прямо к складу. Саид — молодой парень, который помогал с разгрузкой, — уже был там, пересчитывал ящики.

— Всё в порядке, саиб, — сказал он, увидев Абдур Рахима.

Абдур Рахим кивнул. Сам открыл несколько ящиков, посмотрел внутрь, потрогал пакеты с абрикосами, проверил днища.

Днём пришёл старый знакомый — торговец тканями из Кабула. Они поговорили о ценах на шёлк, о дожде в горах, о том, что караваны теперь идут медленнее из-за проверок. Абдур Рахим отвечал коротко, не развивал темы. Когда гость ушёл, он почувствовал, как отпустило в груди.

Вечером он снова достал бутылку. Налил немного. Выпил. Потом ещё немного. Бутылка опустела почти до конца.

Он сидел в кабинете, глядя на блокнот. Написал новую строчку:

«День прошёл без происшествий. Слухи не утихают. Люди говорят, ждут новых арестов. Нужно говорить меньше. Встречаться только по делу».

Он вздохнул. Надо было пройти через все эти испытания и не сломаться.

Конец мая 1938 года. Мумбаи.

Абдул Хаким проснулся раньше обычного. Небо за окном оставалось тёмно-серым, без намёка на рассвет. В доме было тихо, только Юсуф посапывал во сне, уткнувшись в плечо Аиши. Абдул Хаким лежал несколько минут, прислушиваясь к дыханию семьи, потом осторожно поднялся. Умылся, оделся, взял корзину и вышел во двор.

Он прошёл по узкой улочке до трамвайной остановки. Первые рикши уже катили к большим дорогам, их колёса оставляли тонкие следы в пыли. Трамвай подошёл почти сразу — старый, с облупившейся краской, с открытыми окнами, через которые врывался ветер. Абдул Хаким занял место у окна, поставил корзину на колени. Вагон постепенно заполнялся: заходили торговцы с узлами ткани, женщины с корзинами овощей, несколько мальчиков в школьной форме.

Он смотрел на улицы, проплывавшие мимо. Высокие здания европейского стиля сменялись низкими домами индийских кварталов. Пальмы склонялись над тротуарами, где-то вдалеке дымили фабричные трубы. Город просыпался медленно, но уверенно. Люди спешили по делам.

На Виктория-терминус Абдул Хаким вышел и пошёл к Кроуфорд-маркету пешком. Утро ещё не стало невыносимо жарким, но солнце уже чувствовалось. Рынок встретил его привычным гулом голосов. Продавцы расставляли товар, выкрикивали цены, покупатели торговались, носильщики пробирались сквозь толпу с корзинами на голове. Под высокими арками было чуть легче дышать — потолочные вентиляторы лениво разгоняли воздух.

Абдул Хаким направился прямо к фруктовым рядам. Там уже высились аккуратные пирамиды манго: жёлтые Альфонсо с красноватым бочком, зелёные снаружи Лангдо, которые внутри оказывались ярко-оранжевыми, маленькие ароматные Кесар. Рядом лежали папайи с нежной жёлто-зелёной кожурой, гуавы разных оттенков, ананасы с колючими листьями, тяжёлые гроздья бананов. Запах спелых плодов смешивался с ароматом специй из соседних рядов.

Он остановился у лавки Мохана. Тот узнал его сразу, улыбнулся, показав ровные белые зубы.

— Хаким-бхай, рано ты сегодня. Манго только что привезли с побережья. Самые сладкие в этом году.

Абдул Хаким кивнул, начал осматривать плоды. Выбрал восемь штук Альфонсо — спелых, но упругих. Добавил килограмм гуавы, две крупные папайи, связку бананов. Мохан помогал отбирать, складывал всё в корзину, перекладывая мягкими листьями, чтобы ничего не помялось.

Пока Абдул Хаким расплачивался, рядом остановились трое мужчин. Двое — торговцы из соседнего ряда, третий — покупатель с мешком риса на плече. Они говорили негромко, но слова были слышны отчётливо.