— Сегодня нужен обыск на складе. Полный. Всё, что можно открыть — открывайте. Людей, которые знали Мусу и Хасана, допрашивайте отдельно. И патрули на северной дороге необходимо усилить. Если убийца где-то рядом — он может попытаться уйти.

Риччи ответил:

— Уже собираю людей.

К полудню склад обыскали. Ничего явного не нашли: там были только старые мешки, пустые бочки, несколько ящиков с гвоздями. Но один из грузчиков, под конец, когда остальные отошли, тихо сказал:

— Сюда приходил мужчина раза три-четыре. Высокий сомалиец, шрам на щеке. Его зовут Фарах Ибрагим. Забирал маленькие деревянные ящики. Говорил мало. Уходил всегда на север.

Марко отметил на карте: северная дорога. Переправа через реку. В сторону границы.

Вечером генерал вызвал его снова.

— Есть что-то по ночному происшествию?

— Есть имя возможного организатора. Фарах Ибрагим. Сомалиец. Шрам на щеке. Забирал грузы у Мусы Абди и, видимо, у Хасана Геди. Исчез примерно месяц назад.

Витторио кивнул.

— Значит, всё-таки сеть. Найди его.

Марко вернулся в кабинет. Зажёг вторую лампу. Посмотрел на карту. Крестик дома Мусы. Линия к складу. Линия к Фараху. Линия к северу, к границе.

Он знал: завтра начнётся настоящая работа. Патрули по дороге. Засады у переправ. Опросы на базарах. Разговоры с информаторами. И, возможно, скоро будет первая встреча с человеком, который стоит за этой цепочкой.

Город затих. Ночь опустилась на улицы. Марко сидел за столом, глядя на карту. Он ждал утра.

Июнь 1938 года. Токио.

Кэндзи вышел из редакции чуть раньше обычного — в половине седьмого. День выдался спокойным: гранки были подписаны без задержек, материалы о новых заводах в Манчжурии и о росте экспорта в Юго-Восточную Азию заняли положенные места. Никаких неожиданных правок сверху не пришло. Он прошёл пару кварталов пешком, наслаждаясь тёплым воздухом и запахом жареных каштанов от уличных торговцев. Вечер обещал быть тёплым и без дождя.

Встреча была назначена в небольшом заведении под названием «Сосна у ручья». Это был старый итидзая — два этажа, деревянные панели цвета мёда, низкие столики, бумажные фонари с тёплым светом. Хозяин знал Кэндзи ещё со времён, когда тот был простым репортёром и приходил сюда с коллегами после ночных смен. Теперь место стало тише — большинство завсегдатаев перешли в более модные кафе с западной музыкой.

Фудзивара Ёсихидэ уже сидел в угловом закутке на втором этаже. Перед ним стояла бутылка сакэ и две чашечки. Ёсихидэ работал в «Майнити симбун», в отделе внешней политики. Они познакомились пять лет назад на пресс-конференции в МИДе и с тех пор встречались раз в месяц-два — выпить, обменяться слухами, поговорить по душам. Ёсихидэ был чуть старше Кэндзи, лет сорока двух, с круглым лицом и привычкой говорить быстро, словно боялся, что его перебьют и он не успеет сказать всё, что хотел.

— Ямада! — Ёсихидэ поднял руку, когда Кэндзи поднялся по лестнице. — Уже думал, ты сегодня не придёшь. Садись, я заказал «Дзюдайгиндзё» из Хёго. Хорошее, не слишком сладкое.

Кэндзи снял шляпу, повесил её на крючок у стены, сел напротив. Официант принёс горячее полотенце в плетёной корзинке. Кэндзи протёр руки и лицо.

— Спасибо, что подождал. День затянулся, но ничего серьёзного.

Ёсихидэ налил сакэ в обе чашечки — жидкость была прозрачной, с едва заметным золотистым оттенком. Они чокнулись без слов. Первый глоток прошёл мягко, оставив послевкусие груши и цветов.

— За то, чтобы начальство не читало наши заметки слишком внимательно, — сказал Ёсихидэ и усмехнулся.

Кэндзи улыбнулся в ответ.

— За это всегда стоит выпить.

Они заказали еду: сначала принесли маленькие тарелки с закусками — тонкие ломтики копчёного кальмара, маринованные побеги папоротника, кусочки жареного тофу в соусе из мисо. Потом принесли большую квадратную тарелку с сашими: тунец, морской лещ, камбала — всё нарезанное так ровно, что края просвечивали. Рядом — натёртый васаби и соевый соус в фарфоровой чашечке с синим узором. К блюду подали горячий рис в деревянной кадке и миску с супом мисо, где плавали кусочки тофу и водоросли вакамэ.

Ёсихидэ ел аккуратно, палочками брал по одному кусочку, запивал сакэ маленькими глотками. Кэндзи ел медленнее — ему нравилось растягивать вечер.

После второй бутылки разговор перешёл на новости. Сначала о погоде — май выдался тёплым, но июнь принёс больше влажности, скоро начнутся дожди. Потом о новых линиях трамвая, которые теперь доходят до Синдзюку без пересадок, и о том, что транспортная сеть Токио становится всё более удобной. Потом Ёсихидэ отставил чашечку и понизил голос, хотя в зале кроме них было занято всего три столика, и все посетители сидели далеко.

— Ты слышал про Чан Кайши?

Кэндзи кивнул, беря палочками кусочек тунца.

— Конечно. Все про это слышали. Покушение на смотре войск. Ножом в шею. Газеты пишут, что он ранен, но держит управление в руках.

Ёсихидэ наклонился ближе.

— А ты веришь тому, что пишут?

Кэндзи пожал плечами.

— Газеты пишут то, что им разрешают писать. Китайцы всегда держат такие вещи в тайне. Пока нет фотографии с гробом — значит, жив.

Ёсихидэ усмехнулся, но без веселья.

— Это наших рук дело.

Кэндзи замер с чашечкой в руке. Посмотрел на приятеля внимательно.

— Наших? В смысле японских?

— Да. И не просто каких-то там одиночек. В этом замешан Накамура.

Кэндзи поставил чашечку на стол.

— С чего ты взял?

Ёсихидэ налил себе ещё сакэ, выпил залпом.

— Слухи ходят. Не в редакции, там молчат. Но среди людей, которые близко к военным кругам. Говорят, что готовили несколько вариантов. Один — взрыв на смотре, другой — яд в еде, третий — вот этот, ножом от своего же солдата. Выбрали подходящий момент. Солдат из Хунани, без связей, без прошлого — идеальный исполнитель. А потом его сразу убрали, чтобы не допрашивали.

Кэндзи взял палочками кусочек камбалы, но есть не стал. Положил обратно.

— Там вроде был обычный солдат. И Чан сам пошёл вдоль шеренги вновь. Если бы он не поравнялся именно с этим человеком — удар бы не состоялся. Слишком много случайности. Не похоже на подстроенное покушение.

Ёсихидэ покачал головой.

— Именно поэтому и не похоже. Всё выглядит естественно. Никто не поверит, что генерал Накамура или кто-то из его окружения мог спланировать такое… грубо. Но именно грубость и делает версию правдоподобной. А солдат — расходный материал. Его убили на месте — и концы в воду. Если бы оставили в живых и допросили — может, и выплыло бы что-то. А так — герой-одиночка, фанатик, месть за что-то личное. Удобно для всех.

Кэндзи отпил сакэ. Оно вдруг показалось чуть горче.

— Не верю. Слишком рискованно. Если бы раскрылось — был бы скандал на весь мир. Американцы, англичане, да кто угодно подняли бы шум. Накамура не дурак. Он предпочитает работать более тонко. Зачем ему такой открытый шаг?

Ёсихидэ пожал плечами.

— Может, и не он лично. Может, кто-то из его людей решил проявить инициативу. Показать преданность. Или просто убрать Чана, пока тот не укрепился окончательно. Чан всё-таки — символ. Убери символ — и Китай начнёт разваливаться быстрее.

Кэндзи посмотрел в окно. За стеклом мелькали огни фонарей, силуэты прохожих. Тихо играла пластинка — старый фокстрот, почти неразличимый.

— Слухи — это одно. Доказательств нет.

— Доказательств и не будет, — ответил Ёсихидэ. — Потому и слухи. Но люди говорят. В кулуарах МИДа, в офицерских клубах.

Кэндзи молчал. Допил чашечку, поставил её на стол.

— Ты кстати не знаешь — Чан Кайши жив?

Ёсихидэ развёл руками.

— Никто не знает точно. Китайцы это скрывают. Уже неделю идут одни и те же бюллетени: «состояние стабильно тяжёлое, но главнокомандующий продолжает руководить». Фотография есть — в постели, с повязкой, рука поднята. Может, уже мёртв. Может, в коме. Может, пришёл в себя, но молчит.