Кэндзи кивнул.

— Если жив — скоро объявят, что он едет в Америку. Визит готовился давно. Если мёртв — объявят траур. А пока молчат — значит, решают, кто возьмёт власть.

Ёсихидэ заказал ещё одну бутылку. Официант принёс её в плетёной корзинке со льдом. Новое сакэ было чуть теплее, с более насыщенным ароматом дыни.

— А тебе не всё равно? — спросил Ёсихидэ, наливая. — Ты же теперь редактор. Подписываешь то, что велят. Какое тебе дело до Чана?

Кэндзи посмотрел на чашечку.

— Дело есть. Если там начнётся борьба за власть — Китай может развалиться. А если Китай развалится — наши ястребы сразу скажут: «вот видите, без нас там хаос». И начнётся новая атака на Китай, а значит, и новая волна давления тут, у нас. А я устал от этого.

Ёсихидэ кивнул.

— Понимаю. Но что поделаешь. Мы с тобой — винтики. Которые крутятся, пока машина работает.

Они выпили ещё. Разговор перешёл на менее опасные темы: новая книга, которую Ёсихидэ читал, о путешествиях по Сиаму; планы на лето — Ёсихидэ хотел съездить в Киото с семьёй; слухи о том, что в «Асахи» скоро введут новую систему премий за материалы без замечаний цензуры.

К одиннадцати часам бутылки опустели. Ёсихидэ расплатился — настоял, сказал, что в прошлый раз платил Кэндзи. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, воздух пах жасмином от ближайшего сада. Трамваи уже ходили реже, но Гиндза всё ещё светилась огнями.

— Береги себя, — сказал Ёсихидэ, пожимая руку. — И если услышишь что-то интересное про Чана — дай знать. Я тоже послушаю.

— Обязательно, — ответил Кэндзи. — И ты тоже.

Они разошлись в разные стороны. Кэндзи пошёл к остановке, Ёсихидэ — в сторону Синдзюку.

Дорога домой заняла сорок минут. Кэндзи шёл медленно. Мысли возвращались к разговору. Слухи о Накамуре, о подстроенном покушении, о вариантах событий. Всё это звучало слишком похоже на истории, которые он слышал в кулуарах ещё пять лет назад — когда армия давила на правительство, когда менялись кабинеты. Тогда тоже ходили слухи, и почти всегда оказывалось, что правда проще и грязнее.

Но одно он знал точно: если Чан действительно мёртв или не встанет — Китай изменится. А с ним изменится и то, что пишут в газетах Токио. И то, что приходится подписывать ему, Кэндзи Ямаде.

Дома он заварил чай — простой бантя, без аромата. Потом выключил свет.

Утро придёт с новыми директивами. А пока можно просто поспать.

На следующий день после встречи с Ёсихидэ Кэндзи проснулся от яркого солнца, пробивавшегося сквозь тонкие бумажные сёдзи. Часы показывали семь утра. За окном уже чувствовалась жара — воздух был тёплым, как перед полуднем. Он быстро умылся, надел лёгкую белую рубашку и серые брюки, взял шляпу. В редакции сегодня не требовалось его присутствия: материалы на завтра были уже подготовлены, цензура прошла без замечаний.

Он позвонил Мицуко из автомата у дома.

— Доброе утро. Как насчёт встречи в парке Уэно? Часов в одиннадцать. Там сейчас красиво и прохладно под деревьями.

— С радостью, Ямада-сан. Я возьму с собой немного хлеба для уток. До встречи.

Он вышел на улицу. Термометр на ближайшем здании показывал уже двадцать четыре градуса, а к одиннадцати обещал подняться выше. Люди спешили по делам: мужчины в костюмах, школьники в форме, женщины с корзинками. Трамваи шли часто, звеня колокольчиками. Кэндзи сел в вагон, доехал до станции Уэно.

Мицуко ждала у главных ворот парка — в светло-голубом платье с белым воротничком, соломенной шляпке и маленькой сумочке через плечо. В руках она держала бумажный пакет.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Вы вовремя.

— Доброе утро. Вы, как всегда, выглядите прекрасно.

Они прошли через ворота. Парк был полон людей: семьи с детьми, пожилые пары на скамейках, студенты с книгами. Воздух наполняли запахи цветущих ирисов и свежескошенной травы. Деревья — старые сосны, клёны, вишни — давали густую тень. Температура уже приближалась к двадцати семи градусам, но под кронами было комфортно.

Они направились к пруду Синобадзу. Вода блестела на солнце, по поверхности плавали листья лотоса. Утки и лебеди медленно плавали у берега, иногда ныряя за кормом. Несколько детей бросали хлебные крошки, смеясь, когда птицы подплывали ближе.

Мицуко открыла пакет.

— Вот, возьмите. Я вчера специально сушила хлеб.

Кэндзи взял горсть крошек и бросил в воду. Утки тут же повернули головы, подплыли ближе. Одна, с ярко-зелёной головой, ловко поймала кусочек в воздухе. Мицуко засмеялась.

— Смотрите, как они быстро плавают. Словно знают, что мы пришли именно к ним.

Они шли вдоль берега, бросая корм понемногу. Утки следовали за ними, иногда выходя на мелководье. Солнце отражалось в воде тысячами искр. Вдалеке виднелась пагода храма Тосёгу — красная, с золотыми деталями, окружённая зеленью.

— Здесь всегда спокойно, — сказала Мицуко. — Даже когда в городе шумно, в парке будто другой мир.

— Да. Иногда я прихожу сюда один, просто посидеть на скамейке. Забываешь о времени.

Они дошли до места, где пруд расширялся. Там было несколько скамеек под ивами. Мицуко села, Кэндзи устроился рядом. Они продолжили кормить уток, наблюдая, как птицы дерутся за крошки.

— Помните, как в прошлом году здесь цвели лотосы? — спросила она. — Белые и розовые. Я тогда фотографировала их маленьким аппаратом.

— Помню. Вы показывали мне снимки. Один получился особенно красивый — лотос с каплями росы.

Она кивнула.

— Хотела бы снова приехать сюда в июле. Может, вместе?

— Обязательно. Запишем в планы.

Они посидели ещё немного, пока пакет не опустел. Утки, поняв, что больше еды не будет, медленно уплыли к центру пруда. Мицуко сложила бумагу и убрала в сумочку.

— Пойдёмте куда-нибудь попить? Жара уже даёт о себе знать.

— Есть кафе неподалёку, у выхода к музею. Там подают холодный чай и мороженое.

Они пошли по аллее. По пути попадались киоски с прохладительными напитками — люди покупали бутылки содовой и лимонада. Дети бегали с воздушными шариками. Где-то играла музыка — граммофон в одном из павильонов.

Кафе находилось в небольшом деревянном домике с верандой. Столики стояли под навесом из бамбука, вокруг висели бумажные фонарики. Хозяйка — женщина в фартуке — приветливо поклонилась.

Они выбрали столик в тени. Мицуко заказала холодный зелёный чай и порцию мороженого с красной фасолью. Кэндзи — чёрный чай со льдом и простое ванильное мороженое.

Напитки принесли быстро — в высоких стаканах с тонкими ломтиками лимона. Чай был прохладным, с лёгкой горчинкой. Мороженое таяло медленно, оставляя сладкий вкус.

Мицуко отпила глоток, посмотрела на Кэндзи.

— Вы сегодня тоже немного рассеянный. Иногда смотрите куда-то вдаль, будто думаете о чём-то важном.

Кэндзи поставил стакан.

— Извините. Не хотел вас расстраивать.

— Нет-нет, я не расстраиваюсь. Просто замечаю. Понимаю, что работа главного редактора занимает много мыслей. Все эти материалы, сроки, указания… Должно быть тяжело.

Он кивнул.

— Работа, конечно, отнимает силы. Но сейчас меня беспокоит не только она. Всё, что происходит в стране в целом… Иногда кажется, что события идут своим чередом, а мы только наблюдаем.

Мицуко молчала несколько секунд, глядя в стакан.

— Я вижу, как вы меняетесь, когда читаете газеты или слушаете новости. Лицо становится серьёзным. Но я не спрашиваю деталей — знаю, что вы не можете всё рассказать.

Кэндзи улыбнулся чуть виновато.

— Спасибо за понимание. Но давайте не будем об этом сегодня. Лучше поговорим о чём-то приятном. О том же домике с садом, который мы обсуждали в прошлый раз.

Она оживилась.

— Да! Я вчера думала об этом. Если сад маленький, можно посадить несколько кустов азалий. Они цветут ярко, и уход за ними несложный. А ещё — несколько горшков с хризантемами на веранде. Осенью будет красиво.

— Хорошая идея. И обязательно сливу. Чтобы она цвела. Представляете: сидишь на веранде, пьёшь чай, а вокруг белые цветы.