Лифу взял папку.

— До вечера. Если что-то изменится в госпитале — пришлю записку через обычный канал.

— Хорошо.

Лифу вышел. Дверь закрылась.

Гофу остался один.

Открыл ящик стола. Достал чистый лист бумаги. Взял ручку. Начал писать черновик письма.

«Я, Чан Кайши, главнокомандующий национальными вооружёнными силами и председатель национального правительства, в связи с временным ухудшением состояния здоровья уполномочиваю Чэнь Гофу…»

Он писал медленно. Взвешивал каждое слово.

За окном облака стали ещё ниже. Армия ждала. Американцы ждали. Июнь только начинался, и каким он будет — никто ещё не знал.

Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошла неделя с ареста Ахмеда, Али и Таддесе. Трое сидели по отдельности, каждый в своей камере, и каждый день их выводили на допросы. Марко менял тактику: иногда говорил спокойно, почти по-дружески, предлагал сигарету, иногда повышал голос и хлопал ладонью по столу, иногда просто молчал, глядя в упор. Но результат не менялся.

Таддесе повторял историю про больную мать в деревне, про десять—пятнадцать талеров за рейс, про то, что думал, будто это просто торговля, уклонение от налогов. Ахмед твердил, что получал сумки и передавал их дальше, никогда не открывая, никогда не спрашивая, кто придёт за ними. Али добавлял детали: мол, деньги приносили ему на хранение, а он просто считал и ждал. Ни один не назвал ни одного нового имени. Сомалиец со шрамом на щеке оставался тенью — приходил один раз, нанял, исчез.

Марко проводил ночи в кабинете. Свет керосиновой лампы падал на стол, заваленный уликами: пачки фунтов в банковских обёртках, тетради с аккуратными столбцами цифр, конверты с координатами на английском, револьвер «Наган», кинжал с потемневшей рукоятью. Он перечитывал записи, рисовал схемы связей, пытался найти хоть одну зацепку, которая выведет дальше по цепочке. Ничего. Всё обрывалось на Ахмеде и Али. Выше — пустота.

Он думал о вариантах. Но генерал уже трижды вызывал его за последние дни. Каждый раз один и тот же разговор: Рим ждёт имён, маршрутов, доказательств, что деньги идут прямо на формирование отрядов у границы. Маршал ди Монтальто звонил лично. Время уходило. Если в ближайшие дни ничего не произойдёт, придётся оформить дело на троих как на мелких исполнителей и отправить в лагерь под Асмэрой. Сеть останется жить и продолжит свою подрывную деятельность.

Марко вышел на крыльцо участка поздно ночью. Город спал. Только редкие патрульные машины проезжали по главной улице, да где-то вдалеке лаяли собаки. Он вернулся в кабинет, зажёг ещё одну сигарету и снова открыл тетрадь. Завтра будут новые допросы. И снова то же самое.

В тот же вечер, в другом конце города, капитан Луиджи Бьянкини сидел за угловым столом в забегаловке «У Франческо». Место было тесное, с низким потолком, наполненное табачным дымом. Стены глиняные, когда-то покрашенные белой краской, теперь пожелтевшие и местами облупившиеся. На полках за стойкой стояли бутылки: местный арак в мутных стеклянных бутылках, итальянская граппа, несколько бутылок дешёвого красного вина из Тосканы. Две керосиновые лампы горели на стенах, одна электрическая висела над стойкой — генератор сегодня работал, и свет был относительно ярким.

За столами сидели в основном свои. Двое солдат из гарнизона играли в карты, громко споря о каждой взятке. Чиновник из налоговой службы пил один, уставившись в стену. Механик из автобазы рассказывал историю про сломанный грузовик кому-то из новеньких, только что приехавших из Неаполя. Франческо, хозяин, стоял за стойкой в засаленном фартуке и наливал без лишних слов. Иногда он бросал взгляд на Луиджи — капитан приходил уже четвёртый раз за неделю и каждый раз оставался до закрытия.

Луиджи начал с граппы. Потом перешёл на арак — он был дешевле и жёг сильнее. К восьми вечера к нему подсели двое лейтенантов из его роты. Они пили вместе, говорили о патрулях, о листовках, которые опять появились в квартале за рекой, о том, что в Риме обещают скорое повышение, но здесь всё по-прежнему. Потом лейтенанты ушли — у одного было дежурство, у другого жена ждала дома. Луиджи остался.

Он заказывал ещё и ещё. Франческо наливал молча. К десяти часам в забегаловке стало тише. Картежники ушли, чиновник заснул, уронив голову на руки. Механик допивал последнюю кружку и собирался домой. Луиджи сидел один. Голова гудела, но мысли были ясными — слишком ясными. День выдался долгим: утренний патруль, потом рапорт в штаб, потом ещё один вызов по поводу пропавшего ящика с патронами. Всё одно и то же. Жара, пыль, отчёты. Он пил, чтобы заглушить это однообразие.

В одиннадцать пятнадцать он расплатился. Поднялся. Ноги слушались, но неохотно. Франческо кивнул ему на прощание. Луиджи вышел на улицу. Ночь была тёплая, без ветра. Луна светила ярко, фонари горели через два дома на третий. Он пошёл по узкой дороге, которая вела мимо глиняных стен и редких пальм. Шаги отдавались в висках.

На полпути, у поворота в переулок, он увидел троих. Двое абиссинцев стояли вплотную к третьему. Один держал его за рукав рубашки, второй что-то говорил быстро, зло, тыкая пальцем в грудь. Тот, третий, с сумкой через плечо, пытался отойти назад, но его не отпускали. Луиджи остановился. В голове шумело, но глаза видели ясно.

— Эй! Что здесь происходит? — крикнул он громко.

Один из двоих повернулся. Увидел форму, кобуру.

— Всё в порядке, синьор офицер. Этот человек должен нам деньги. Мы просто просим их нам вернуть.

Луиджи подошёл ближе. Третий смотрел на него с опаской, губы сжаты. Сумка висела на плече.

— Поднимите руки. Все трое. Медленно.

Они подняли. У того, с сумкой, руки дрожали, сумка осталась висеть на локте.

Луиджи вытащил пистолет. Держал его низко, но ствол смотрел в их сторону.

— Ты. Что у тебя в сумке?

— Личные вещи, синьор. Ничего особенного.

— Кинь на землю. Медленно.

Человек медленно снял сумку с плеча, опустил её на пыльную землю.

— Пинай сюда.

Сумка подкатилась ближе, подняв небольшое облачко пыли. Луиджи присел на корточки, не спуская глаз с троих и держа пистолет наготове. Левой рукой открыл сумку. Под старой выцветшей рубашкой лежали пачки банкнот. Английские фунты. Новые, ровные, аккуратно сложенные. Он увидел верхнюю пачку — десять фунтов, потом ещё одну, ещё. Сердце стукнуло сильнее.

В этот момент один из двоих — тот, что держал рукав, — рванулся вперёд. Прыжок был внезапным, отчаянным. Луиджи отпрянул влево, нога поскользнулась на пыли. Пистолет дёрнулся вверх. Выстрел — громкий и резкий — разорвал тишину ночи. Пуля вошла прыгнувшему в голову. Тот рухнул на землю, тело дёрнулось дважды и затихло. Кровь начала растекаться по пыли чёрным пятном под луной.

Второй абиссинец вскрикнул коротко, развернулся и бросился в переулок. Третий — тот, что был с сумкой, — побежал в другую сторону, вдоль стены дома. Луиджи не стал стрелять вслед. Ноги подкашивались, в ушах звенело от выстрела. Он стоял, тяжело дыша, глядя на тело.

Потом быстро присел над сумкой. Засунул руку внутрь. Вытащил пачки с деньгами, запихнул за пояс под рубашку. Ещё несколько — в боковые карманы брюк. Ещё — в нагрудный карман кителя. Сумка опустела, там осталась лишь одежда. Он застегнул клапан, оставил её лежать рядом с телом. Оглянулся. Улица была пустая. Только собаки залаяли где-то далеко.

Он пошёл прочь быстрым шагом, насколько позволяло его состояние. Добрался до ближайшего поста через семь минут. Ворвался внутрь, тяжело дыша.

— Нападение! Абиссинец бросился на меня с ножом! Я еле успел выстрелить!

Сержант вскочил. Луиджи рассказал коротко: шёл домой, увидел драку, вмешался, один из них прыгнул с ножом, пришлось стрелять. Сержант кивнул, вызвал патруль. Луиджи сел на стул, попросил воды. Руки тряслись.

Домой он добрался к двум часам ночи. Квартира была маленькая и душная. Он запер дверь на два поворота ключа. Включил настольную лампу. Сел на кровать. Медленно вытащил деньги. Разложил на одеяле. Считал пачку за пачкой, пальцы скользили по свежей бумаге. Одна, две, три… Триста двадцать пять купюр по десять фунтов. Плюс несколько мелких. Больше трёх тысяч.