— И птицы поют. Может, даже синицы поселятся.

Они продолжили разговор: о том, какой должна быть кухня — с хорошей плитой и местом для хранения посуды; о полках для книг — Мицуко хотела отдельный уголок для поэзии и прозы. Кэндзи добавил, что непременно поставит там старый радиоприёмник — чтобы по вечерам слушать концерты или просто музыку.

Мороженое закончилось. Они заказали ещё по чашке чая. Солнце поднялось выше, но навес надёжно защищал от жары. Вокруг сидели другие посетители: пара молодых людей читала журнал, пожилая женщина вязала что-то из шерсти.

Мицуко посмотрела на часы.

— Уже почти два. Время летит незаметно.

— Да. Может, пройдёмся ещё немного по парку? Или вы устали?

— Нет, я не устала. Пойдёмте к пруду ещё раз — вдруг утки вернулись.

Они расплатились и вышли. Жара стала сильнее — двадцать семь градусов в тени. Но ветерок с пруда приносил прохладу. Они снова дошли до воды. Утки действительно собрались у берега — видимо, другие посетители тоже кормили их.

Мицуко достала из сумочки несколько оставшихся крошек.

— Вот последнее угощение.

Они бросили крошки. Птицы подплыли, закрякали. Одна утка вышла на берег, подошла совсем близко, глядя на них.

— Кажется, она нас благодарит, — засмеялась Мицуко.

Кэндзи улыбнулся.

— Или просит добавки.

Они постояли ещё, глядя на воду. Солнце отражалось золотыми бликами. Вдалеке слышался смех детей и звон колокольчика на велосипеде.

Потом медленно пошли к выходу. По аллее цвели поздние ирисы — фиолетовые и жёлтые. Мицуко остановилась, наклонилась к цветку.

— Как красиво. Хотелось бы иметь такой в саду.

— Посадим. Обязательно.

У ворот они остановились.

— Спасибо за день, Ямада-сан. Было очень приятно.

— И вам спасибо. Давайте повторим скоро.

— Да. Позвоните, когда освободитесь.

Она слегка поклонилась. Кэндзи проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Он пошёл к станции. Жара усиливалась, но настроение оставалось хорошим. День прошёл спокойно — без директив, без тяжёлых разговоров. Только парк, утки, чай и разговоры о будущем, которое казалось близким и достижимым.

Дома он заварил свежий чай, сел у стола. За окном начинался вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Кэндзи открыл книгу со стихами, прочитал несколько строк. Потом просто посидел, наслаждаясь тишиной и спокойствием.

Завтра снова будет работа и редакция. Но сегодня хватило простого счастья — гулять по парку, кормить уток и говорить о мелочах с человеком, который важен. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день в хорошем настроении.

Июнь 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Вечер опустился на город. За высокими окнами кабинета небо уже потеряло дневную голубизну и стало почти чёрным, с редкими проблесками первых звёзд. Свет внутри шёл только от настольной лампы с зелёным абажуром.

На столе перед Герингом выстроились четыре бутылки. Две Hennessy XO стояли почти пустыми, с остатками янтарной жидкости на дне. Rémy Martin Louis XIII была открыта недавно, уровень опустился чуть ниже половины. Четвёртая бутылка — Courvoisier Napoleon — ждала, когда до неё дойдёт очередь. Рядом стояли два широких бокала на тонких ножках. Один уже был наполовину пуст. Аромат коньяка заполнял комнату — плотный, тёплый, с нотами ванили, сушёного инжира, старого дуба и лёгкой карамели.

Геринг сидел в своём любимом кресле с высокой спинкой, китель был расстёгнут на три верхние пуговицы, белая рубашка слегка помялась. Галстук давно был снят и брошен на подлокотник, рядом лежала раскрытая коробка сигар. В пепельнице дымилась свежая, пепел пока держался аккуратным столбиком длиной в два пальца. Когда дверь открылась, он не сразу повернул голову — только уголок рта дрогнул в улыбке.

Ланге вошёл, закрыл дверь бесшумно и подошёл к столу.

— Добрый вечер, господин рейхсканцлер.

— Ланге. Наконец-то. Я уже думал, ты заблудился по дороге. Садись. — Геринг кивнул на кресло напротив. — Наливай себе. Или подожди, я сам налью. Сегодня у меня хорошая партия. Есть Courvoisier Napoleon — попробуй, не пожалеешь.

Ланге сел, подвинул пустой бокал ближе. Геринг потянулся за Rémy Martin, плеснул щедро — коньяк плеснулся через край, оставив несколько капель на полированном красном дереве. Ланге знал правило: отказываться нельзя. Он взял бокал, слегка покачал его в руке, наблюдая, как жидкость оставляет тонкие дорожки на стекле, и сделал глоток. Напиток обжёг горло мягко, оставив долгое послевкусие ореха и сухого винограда.

Геринг нажал кнопку звонка на краю стола. Через полминуты вошёл слуга — молодой, в чёрном фраке.

— Принеси закуски. Сыр — камамбер, бри, гауда. Ветчина, тонко нарезанная. Оливки без косточек, маринованные огурцы, свежий багет. И немного копчёной колбасы. Быстро.

Слуга кивнул, поклонился и вышел. Дверь закрылась.

Геринг откинулся в кресле, взял свой бокал, выпил половину одним глотком, поставил с лёгким стуком.

— В Индии всё шло по плану. Караваны доставляли груз через Афганистан, через Кветту, через порты на западе. Оружие распределяли по складам — Мумбаи, Калькутта, Лахор, даже в небольших городках Пенджаба. Мы рассчитывали, что к августу люди получат сигнал. Восстание должно было начаться не одномоментно — это было бы слишком заметно. Несколько очагов вспыхнули бы одновременно. Британцы бы бросили туда дивизии, авиацию, часть флота с Цейлона. Вместо того чтобы смотреть на Чехословакию, они бы дрались на своих же улицах, в своих же кварталах. А мы бы получили три-четыре месяца спокойствия.

Ланге отпил ещё коньяка, поставил бокал на стол.

— Британцы среагировали раньше, чем мы ожидали. Аресты начались в конце мая. Операция прошла по всем крупным городам. Сотни людей забрали за одну ночь. Обыски шли методично — Дхарави, Матунга, Бандра, Дадабхай Наороуджи Роуд. Но это только верхушка. Большинство оружия дошло. Оно спрятано в надёжных местах: под полами складов, в заброшенных колодцах, в подвалах мечетей, в двойных стенах домов. И оно ждёт своего часа. Абвер работает через несколько независимых каналов. Один идёт через Герат и Кандагар, второй — через порты Карачи и Бомбея под видом торговцев тканями и специями, третий — через посредников в Пенджабе и Синде. Всё перекрыть невозможно. Британцы хватают тех, на кого указывают информаторы. Они добираются до исполнителей нижнего звена, но до главных складов и организаторов пока не дошли.

Геринг кивнул, но взгляд оставался тяжёлым, мутным от выпитого.

— Всё равно слишком много совпадений. Маршрут каравана меняют — и через три дня обыски именно в том квартале, куда раньше приходил груз. Людей берут по спискам, зная имя, адрес, кто с кем встречался в последние месяцы. Откуда такая точность? Ты не думаешь, что где-то сидит крыса? Может, в Абвере. Может, среди курьеров. Может, даже кто-то из наших доверенных лиц в Кабуле или в Стамбуле. Утечка могла прийти оттуда.

Ланге посмотрел прямо в глаза Герингу.

— Мы всегда держим в голове такой вариант. Каждый канал проверяем на утечки. Люди под постоянным наблюдением: перемещения фиксируем, разговоры записываем, письма перехватываем. Если предатель есть — он проявит себя. Рано или поздно все проявляют. Пока ничего конкретного не видно. Ни одного явного следа.

Геринг допил бокал, потянулся за Courvoisier Napoleon. Откупорил её медленно, понюхал пробку, плеснул себе и Ланге. Аромат стал гуще — орех и карамель.

— Я тебе доверяю, Ланге. Ты это знаешь. Ты делаешь больше, чем многие на твоём месте. Но послушай внимательно. Если к сентябрю ничего не начнётся — если британцы спокойно выведут свои батальоны из Индии, перебросят их в Европу и будут сидеть наготове, когда мы двинемся на Судеты, — ты меня очень сильно разочаруешь. Очень сильно. Я не люблю разочарований.

Ланге кивнул спокойно, без тени волнения.

— Пока нет поводов для беспокойства. Сигналы идут регулярно. Люди на местах получили оружие, получили инструкции. Восстание не обязательно должно покрыть всю страну одним ударом. Достаточно трёх-четырёх крупных городов. Бенгалия поднимется первой — там уже зреет недовольство из-за налогов и голода. Пенджаб последует за ней. Дальше Бомбей. Британцы вынуждены будут держать там не меньше восьми дивизий. Этого хватит, чтобы мы выиграли нужное время.