Геринг сделал большой глоток.

— Поэтому мы не будем его душить сразу. Дадим ему иллюзию, что он ещё может влиять на нас. Продолжим поставки угля — но на двадцать процентов меньше, чем в прошлом квартале. Сталь — на пятнадцать. Пусть почувствует давление, но не до такой степени, чтобы бросился в объятия Лондона или Парижа открыто. А параллельно — Абиссиния. Пусть там разгорится пожар. Это будет лучший способ напомнить ему, кто в этой паре ведущий.

Ланге допил свой стакан, поставил его.

— Пакет будет готов к пятнице. Я лично проконтролирую, чтобы ни одна деталь не выдавала источник. Если ди Монтальто начнёт чистку в середине мая — к июню, британцы уже будут вынуждены реагировать. А это как раз то время, когда мы должны быть максимально свободны в Европе.

Геринг кивнул, удовлетворённо.

— Хорошо. И ещё одно. Следи за его здоровьем. Если язва или давление уложат его в постель на месяц-два — это тоже сыграет нам на руку. Болезнь делает человека раздражительным и подозрительным. Он начнёт видеть врагов везде — в первую очередь среди своих же генералов и дипломатов. А внутренние разборки в Риме нам только на пользу.

Они поговорили ещё около часа. Геринг расспрашивал о последних донесениях из Кабула, о том, как изменились маршруты после утечек, о настроениях среди афганских посредников. Ланге отвечал коротко. Потом перешли к планам на ближайшие недели: усиление охраны складов в Трабзоне, новые шифры для связи с Гератом, подготовка ложных караванов для отвлечения британской разведки.

Бутылка опустела почти полностью. Геринг потёр виски.

— Ладно, Ланге. На сегодня достаточно. Пакет готовь к пятнице.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они обменялись рукопожатием. Ланге вышел, тихо закрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки бурбона из своего стакана, поставил его рядом с пустой бутылкой. Взял новую сигару, зажёг её, выпустил дым к потолку. Улыбнулся.

— Играй, дуче. Играй сколько влезет. Всё равно придёшь туда, куда я тебя приведу.

За окном майский день клонился к вечеру. Всё шло по плану. Медленно. Но неотвратимо.

Май 1938 года. Аддис-Абеба.

Жара накрыла город. Марко просыпался в четыре сорок, когда небо ещё оставалось тёмно-синим, только на востоке проступала тонкая серая полоса. Он плескал в лицо воду из глиняного кувшина, надевал рубашку, подпоясывался ремнём с кобурой и выходил на улицу. Дарио уже ждал у машины: мотор работал на холостом ходу, фары были выключены, в руках он держал два жестяных стаканчика с чаем из круглосуточной лавки на углу. Чай был горячим, сладким, с сильным ароматом мяты.

Неделя слежки за Хасаном, Фаридом и Саидом прошла без единой зацепки. Хасан выходил из дома в шесть десять, шёл на склад боеприпасов в порту одной и той же дорогой через квартал портовых рабочих. Возвращался в шесть вечера, заходил в кофейню на углу, где пил чай с двумя постоянными собеседниками — грузчиками. Фарид появлялся у старого фонтана три раза за семь дней, всегда около четырёх часов дня. Садился на каменную скамью, доставал трубку, набивал её медленно, курил, глядя на воду. К нему подходили двое-трое знакомых — старый торговец мукой и бывший погонщик верблюдов. Разговоры шли о прошлом: о караванах, которые теперь почти не ходят, о дорогах, ставших опасными из-за банд, о том, как верблюды подорожали втрое за последние два года. Саид, племянник Али, бегал на рынок каждый день между десятью утра и часом дня: покупал лепёшки у Абдуллы, овощи у Фатимы, иногда мыло или нитки.

Марко перечитывал отчёты в кабинете, сидя под открытыми ставнями. Вентилятор давно сломался, и воздух ощущался только тогда, когда ветер приносил его с пустыря — горячий, сухой, полный пыли. Он понимал: они смотрят не туда. Круг вокруг Ахмеда и Али был слишком широк. И не давал никаких зацепок.

Ахмед каждый день выходил из дома ровно в семь тридцать пять утра. Шёл на рынок пешком — десять минут быстрым шагом через два переулка и площадь у мечети. Приходил к своему прилавку. Раскладывал товар на деревянных козлах: кожаные сёдла с аккуратной вышивкой, шерстяные попоны в красных, синих и охристых узорах, уздечки с медными бляшками, ремни для подпруг. Торговал без лишних слов — покупатель подходил, трогал товар, спрашивал цену, Ахмед отвечал коротко, иногда торговался, но без азарта. К двенадцати часам дня, когда жара становилась невыносимой, он сворачивал попоны, укладывал сёдла в мешки, привязывал их к тележке и уходил домой. Дома запирал дверь, закрывал ставни и больше не появлялся на улице до следующего утра.

Али выходил реже — два-три раза в день, всегда за покупками. Утром за хлебом, иногда в полдень за овощами или зеленью. Проходил мимо прилавка Ахмеда, но никогда не останавливался, не смотрел в его сторону, не кивал. Ахмед в эти моменты обычно был занят покупателем — поднимал голову только для того, чтобы ответить на вопрос, и сразу возвращался к делу.

Вечером Марко решил выйти на ночную смену у дома Ахмеда. Он отпустил Риччи в девять часов вечера. Переоделся в старую рубаху без погон, взял бинокль и поднялся на крышу заброшенной лавки напротив. Крыша была низкой, плоской, покрытой потрескавшейся глиной. Оттуда открывался хороший вид: дверь Ахмеда, оба конца переулка, кусок стены соседнего дома.

До полуночи ничего не происходило. Ахмед зажёг лампу в комнате около десяти пятнадцати. В одиннадцать тридцать лампу погасили. Марко прождал ещё долго и уже собирался спуститься, решив, что ночь пройдёт зря, когда в ноль пятьдесят две послышались шаги. Из южного конца переулка вышел человек в длинной рубахе. Это был Али. Он остановился у двери, постучал три раза. Дверь открылась почти сразу. Ахмед выглянул, быстро оглядел переулок в обе стороны и впустил гостя. Дверь закрылась.

Он отметил время — ноль пятьдесят две. Ждал. В два часа девятнадцать минут дверь снова открылась. Али вышел. Он поправил платок на голове, оглянулся один раз и пошёл в сторону своего дома. Шёл ровно, без прежней осторожности и уже без хромоты. Раны зажили полностью.

Марко не двинулся с места. За Али следил Риччи — он ждал у поворота в полутора кварталах южнее. Марко остался наблюдать за домом Ахмеда. Ахмед постоял на пороге секунд десять, ещё раз оглядел переулок — медленно, внимательно — и закрыл дверь. Свет внутри зажёгся ненадолго — погас в два сорок пять. Больше никто не приходил и не выходил.

В три часа ночи Риччи передал по рации:

— Али дошёл до дома. Никто за ним не шёл. Остаюсь до шести.

Марко ответил одним щелчком и начал спускаться с крыши. В участке он зажёг лампу и открыл блокнот. Записал: Али пришёл к Ахмеду в 00:52, ушёл в 02:19. Продолжительность — 1 час 27 минут.

Днём Риччи пришёл с отчётом. Принёс два стакана чая и сел напротив. — Ахмед вышел в семь тридцать пять, как всегда. Пошёл на рынок, торговал сёдлами и попонами до двенадцати десяти. Свернул товар, ушёл домой. Больше не появлялся.

Марко отпил чай. Горячая жидкость прошла по горлу, оставив послевкусие мяты. — Ахмед днём на рынке. Али тоже выходит, но они не контактируют. Встречи проводят только ночью. Значит, им нужно говорить без чужих глаз. И они не рискуют даже взглядом обменяться на рынке.

К вечеру Марко собрал группу в маленькой комнате за кабинетом. Разложил карту на столе, обвёл карандашом дом Ахмеда, дом Али, северный ряд рынка.

— Ахмед каждый день на рынке с семи тридцати пяти до двенадцати. Али выходит за покупками, но контакта нет. Встречи происходят только ночью, примерно раз в двое-трое суток. Мы не вмешиваемся. Но нужно понять: это просто осторожность или они чего-то ждут.

Луиджи добавил:

— Если интервал между встречами останется два-три дня — значит, им есть о чём говорить регулярно. Если станет реже — решили, что достаточно. Если чаще — что-то изменилось. Пока всё стабильно.

Марко согласился.

— Продолжаем наблюдение. Ночные смены у обоих домов. Днём следим за рынком. Ахмед под постоянным присмотром, но без приближения. Меняем людей каждые две ночи. Если кто-то подойдёт к Ахмеду на рынке с разговором, то сразу докладывать.