Подошёл к задней стене с северо-восточной стороны. Присел на корточки, поставил сумку рядом с ногой. Огляделся медленно, поворачивая голову на все стороны. Ни огонька сигареты, ни силуэта патрульного, ни звука шагов. Только далёкий лай собак за рекой да редкий шорох ветра в сухих листьях пальм. Он вытащил свёрток из сумки. Мешковина шуршала едва слышно. Снял её, потом газету. Открыл коробку. Прямоугольные пачки фунтов лежали ровными рядами — триста двадцать пять банкнот по десять фунтов каждая плюс несколько мелких. Он не стал пересчитывать в четвёртый раз. Просто смотрел на них секунду-другую, потом закрыл крышку.

Земля у угла склада оказалась подходящей — здесь когда-то разлили воду из нескольких бочек, и почва осталась рыхлой, почти чёрной. Луиджи достал из внутреннего кармана куртки складной нож с костяной рукояткой. Раскрыл лезвие. Сначала подрезал дёрн аккуратным квадратом тридцать пять на тридцать пять сантиметров. Снял пласт целиком, положил травой вниз на кусок мешковины, чтобы не высох и не потерял цвет. Потом начал копать. Первые двадцать сантиметров шли легко — чистый песок. Дальше началась смесь глины, мелкого щебня и сухих корней. Он работал без спешки: десять движений ножом, потом руками выгребал землю и складывал её на мешковину. Когда яма достигла нужной глубины, он опустил коробку внутрь, прижал её ладонью. Потом начал засыпать обратно: сначала мелкий песок, потом глину с щебнем, сверху — дёрн. Притоптал подошвой ботинка, стараясь распределить давление равномерно, чтобы не оставить глубоких вмятин. Взял обломок доски, валявшийся в пяти метрах, провёл им по поверхности несколько раз, разровнял землю. Получилось почти незаметно: если пройти мимо в двух шагах — просто утоптанная площадка у стены, каких здесь десятки.

Ориентир он решил оставить максимально простым и естественным. В семи шагах от северо-восточного угла склада, прямо под третьей поперечной деревянной балкой крыши, из земли торчала старая чугунная труба — обрезок водостока диаметром десять сантиметров, вкопанный когда-то для отвода дождевой воды. Труба поднималась на сорок пять сантиметров, верх был срезан неровно, с рваными краями. Рядом, в метре пятнадцати к востоку, он положил три плоских камня — два снизу, один сверху, слегка сдвинув, чтобы не выглядели слишком симметрично. Камни были обычные, серо-коричневые, каких на пустыре валялось сотни. Но он запомнил последовательность: три камня у трубы, семь шагов от угла, третья балка сверху. Этого хватит, чтобы вспомнить даже через год.

Он отступил на пять метров, присел на корточки, посмотрел ещё раз под разными углами. Нормально. Без точного указания места рыть здесь никто не станет. А указания не будет. Никто не видел, как он выходил из квартиры. Никто не знал про коробку. Никто не знал, что он вообще куда-то ходил ночью.

В этот момент послышался низкий гул мотора. Далеко, но звук приближался. Луиджи шагнул за угол склада, прижался спиной к кирпичной стене. Свет фар появился через полминуты — два жёлтых луча прорезали темноту, осветили груду бочек, кучу досок, стену. Патрульная машина ехала медленно, прожектор поворачивался из стороны в сторону. Луч скользнул в метре от того места, где он только что закапывал коробку. Луиджи замер, дышал тихо, стараясь не шевелиться. Машина проехала мимо, свернула на северную дорогу в сторону переправы. Звук двигателя постепенно затих.

Он выждал ещё две минуты — на всякий случай. Потом подобрал сумку, газету, мешковину, нож. Всё уложил внутрь. Оглянулся последний раз — площадка выглядела нетронутой. Повернул обратно той же дорогой, какой пришёл.

Обратный путь занял семнадцать минут. Он шёл ещё осторожнее: дважды останавливался, услышав шаги впереди — один раз это был пьяный носильщик, который шатался и бормотал что-то на амхарском, второй раз — просто кошка перебежала дорогу. Ещё раз переждал за углом, пока мимо медленно проехала телега, запряжённая осликом. Когда добрался до своего дома, было уже без десяти два. Дверь открыл тем же ключом, вошёл, заперся на два оборота. Снял куртку и ботинки, повесил всё на крючок у входа. Умыл руки и лицо холодной водой из кувшина. Лёг на кровать в брюках и рубашке. Лежал с открытыми глазами минут пятнадцать, глядя в потолок. Потом уснул.

Утро началось с привычных звуков: хлопанье дверей в подъезде, крики торговцев на базаре, далёкий гудок грузовика, везущего товар на склады. Луиджи проснулся в семь десять. Умылся, побрился, глядя в треснутое зеркало над раковиной.

В штабе провёл утро по расписанию: утреннее совещание в восемь тридцать, короткий доклад о ночных патрулях — ничего примечательного, листовок не обнаружено, подозрительных перемещений тоже. Потом пошёл в канцелярию, подписал четыре рапорта, ответил на запрос из Асмэры по поводу недостачи керосина на складе. Никто не задавал вопросов про ту ночь.

Вечером, без двадцати восемь, он пришёл в забегаловку «У Франческо». Сел за угловой столик. Заказал граппу. Выпил первую стопку медленно, глядя в пожелтевшую стену напротив. Потом вторую. Франческо поставил следующий стакан без слов, только кивнул. К половине девятого подсели двое лейтенантов из его роты — те же, что приходили последние недели. Разговор потёк привычный: жара, которая не даёт спать даже ночью, обещания из Рима о скором пополнении личного состава, анекдот про новобранца из Палермо, который пытался торговаться с верблюдом. Луиджи кивал, иногда вставлял короткую реплику, посмеивался там, где смеялись остальные.

К десяти забегаловка почти опустела. Картежники собрали карты и ушли, чиновник из налоговой спал, уронив голову на сложенные руки. Луиджи заказал ещё одну порцию арака. Выпил половину, оставил стакан на столе. Франческо подошёл, протёр стойку тряпкой.

— Как обычно, капитан?

— Как обычно, — ответил Луиджи и положил на стойку ровно столько монет, сколько платил последние полтора месяца.

Вышел на улицу в одиннадцать ноль семь. Повернул в сторону дома. Прошёл мимо того самого переулка за Меркато. Добрался до квартиры в двадцать минут двенадцатого. Запер дверь. Снял китель, повесил на спинку стула. Лёг на кровать. За окном было тихо. Завтра будет новый день — патрули, рапорты, граппа в забегаловке. И тишина. Пока тишина.

Он закрыл глаза. Три камня у трубы. Семь шагов от угла. Третья балка. Деньги были надежно спрятаны.

В июне 1938 года, спустя несколько дней после покушения, в военном госпитале Нанкина наступил момент, которого ждали и боялись одновременно. Утро выдалось душным, воздух в коридорах казался густым от запаха карболки и эфира. Медицинская сестра, дежурившая у палаты, заметила изменение в ритме дыхания пациента ещё до того, как монитор показал спад. Врачи собрались быстро — старший хирург, два ассистента, специалист по переливанию крови. Они ввели адреналин, сделали искусственное дыхание, массировали грудную клетку. Всё тщетно. Сердце остановилось в девять часов сорок семь минут. Последний вздох вышел слабым, почти неслышным.

Старший хирург снял перчатки, бросил их в таз. Он вышел в коридор, где уже ждали двое из особого отдела и представитель Чэнь Гофу — молодой человек в штатском костюме с аккуратно зачёсанными волосами. Хирург сказал коротко:

— Главнокомандующий скончался от массивной кровопотери и последующего шока. Официальное время смерти — девять сорок семь.

Представитель кивнул, записал в блокнот. Он не стал задавать вопросов. Через пять минут сообщение ушло по закрытому каналу в резиденцию Чэнь Гофу.

Чэнь Гофу находился в своём кабинете на втором этаже дома в квартале Сяньлинь. Он сидел за столом, перед ним лежали подготовленные тексты: проект траурного обращения, список членов временного совета, черновик приказа по армии и гарнизонам. Когда вошёл адъютант с запиской, Гофу даже не поднял взгляд сразу — он дочитал абзац. Потом развернул бумагу, прочёл одну строку и отложил лист в сторону.

— Когда именно?

— Девять сорок семь, господин.