Риччи записал в блокнот и вышел. Марко остался один. Он взял чистый лист и начал чертить схему. Три кружка — Муса, Хасан, Юсуф. Стрелка от переулка к Бьянкини. Вопросительный знак над сумкой. Ещё одна стрелка — север, к Фараху Ибрагиму.

К полудню вернулся Риччи.

— Франческо подтвердил: Бьянкини пил много граппы, потом арак. Ушёл в одиннадцать двадцать. Расплатился без сдачи. Повернул в сторону переулка за Меркато — это его обычный путь домой.

Марко кивнул.

— Юсуф?

— Вчера днём выходил из дома около шести. Сказал вдове, что идёт на склад за расчётом. Больше его не видели. Соседи слышали, как он вернулся около десяти вечера, но ненадолго — снова ушёл. Куда — неизвестно.

— Алиби Бьянкини за ночь?

— После двух он был дома. Соседка по лестнице слышала, как хлопнула дверь — примерно два пятнадцать. Утром видела его в семь — выходил на службу. Выглядел как всегда.

Марко записал.

— Значит, у него есть окно между одиннадцатью двадцатью и двумя пятнадцатью. Два часа сорок пять минут. Достаточно, чтобы дойти домой, но и достаточно, чтобы задержаться где-то по пути.

Риччи спросил:

— Думаешь, он мог…

— Я думаю, что трое мертвы, а он жив. И это уже закономерность. Если в сумке были деньги — а я почти уверен, что были, — то кто-то их забрал. Либо Бьянкини, либо кто-то успел раньше него. В первом случае он теперь молчит, потому что боится. Во втором — он видел убийцу и не хочет говорить.

Риччи кивнул.

— Что дальше?

— Поговори с людьми на складе. Неофициально. Кто знал Юсуфа, Хасана, Мусу. Не спрашивай прямо про капитана — просто слушай, не перебивай. Если всплывёт хоть одно имя, хоть одна встреча после той ночи — сразу ко мне.

Риччи ушёл. Марко встал, подошёл к карте. Провёл ещё одну линию — от переулка к дому Бьянкини. Потом к северной переправе.

В пятнадцать тридцать пришёл Бьянки.

— На складе молчат. Никто ничего не видел. Только один старый грузчик сказал, что после смерти Мусы Юсуф и Хасан стали нервные. Переговаривались шёпотом, уходили вместе после смены. Но куда — никто не знает.

Марко записал.

— Следи за Бьянкини. Не явно. Просто смотри, где он бывает после службы. Куда ходит, с кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного, покупать что-то дорогое — сразу докладывай.

Бьянки кивнул и вышел.

День тянулся медленно. Марко подписывал бумаги, выходил курить на крыльцо, смотрел, как патрульные машины проезжают по улице. Но мысли возвращались к одному: сумка. Пустая сумка. Одежда внутри — старая, застиранная. Ни документов, ни денег. Но трое местных не стали бы драться насмерть просто так.

В семнадцать сорок пять адъютант генерала принёс записку: Витторио ждёт в восемнадцать ноль-ноль.

Марко собрал рапорты и пошёл в штаб.

Генерал сидел за столом. Перед ним лежали донесения с границы. Он поднял взгляд, когда Марко вошёл.

— Докладывай.

Марко положил три рапорта на стол.

— Ночное происшествие с капитаном Бьянкини перестаёт выглядеть случайностью. Трое местных — Муса Абди, Хасан Геди, Юсуф Кале — были вместе в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других убиты ножом в следующие полтора суток. Каждый раз — всё слишком чисто, без следов. Все трое работали на одном складе, все трое получали деньги за ночные поручения. Жена Мусы видела высокого сомалийца со шрамом — Фараха Ибрагима. Теперь все трое мертвы. Капитан — единственный, кто остался.

Витторио просмотрел рапорты.

— Ты считаешь, что это не случайная драка.

— Да. Зачем убивать свидетелей, если это была обычная ссора? Зачем резать горло и колоть в спину тем двоим, которые убежали? Если бы хотели отомстить за Мусу — искали бы офицера. Здесь другая цель. Убрать всех, кто мог сказать, что было в сумке.

Генерал откинулся в кресле.

— Ты подозреваешь капитана?

Марко покачал головой.

— Не обязательно, что он вёл с ними дела. Не обязательно, что знал их раньше. Но что-то здесь не сходится. Бьянкини утверждает, что осмотрел сумку на месте — и там ничего не было, кроме одежды. Но трое не дерутся из-за пустой сумки. И не убивают друг друга после того, как один погиб от пули итальянского капитана. Я думаю, там были деньги. Или документы. Или и то, и другое. И кто-то их забрал. Либо капитан, либо тот, кому он их отдал.

Витторио смотрел на него внимательно.

— Деньги?

— Наиболее вероятно. Возможно, валюта. Если Бьянкини их взял — это объясняет молчание. Если взял кто-то другой — значит, в ту ночь там был ещё один человек. И он теперь убирает всех, кто мог его опознать.

Генерал помолчал.

— Что ты хочешь сделать?

— Проверить капитана. Неофициально. Следить за ним. Слушать разговоры. Смотреть, не начал ли он тратить больше обычного. Поговорить с Франческо ещё раз — вдруг капитан что-то сказал пьяный. Усилить патрули на северной дороге и у переправы. Если Фарах Ибрагим жив и в городе — он может попытаться уйти. Но обыскивать квартиру Бьянкини или арестовывать его без доказательств мы не можем. Только наблюдать.

Витторио кивнул.

— Согласен. Действуй тихо. Никаких обысков, никаких прямых вопросов. Только сбор информации. Если деньги у него — он рано или поздно выдаст себя. Если нет — убийца выдаст себя сам. В любом случае Рим ждёт имён и маршрутов. У нас мало времени.

Марко ответил:

— Завтра утром начну с патрулей на переправе. И поставлю человека следить за Бьянкини круглые сутки.

— Докладывай мне лично. Каждый вечер.

Марко вышел из штаба. Вечер уже опускался на город. Фонари зажигались редко, через два дома на третий. Он вернулся в участок, зажёг лампу в кабинете. Разложил карту. Отметил ещё одно место — дом Бьянкини. Провёл линию от переулка к дому. Потом к северной дороге.

Он знал: доказательств пока нет. Только вопросы. Город затих. Марко сидел за столом, глядя на карту. Завтра начнётся новый день. Патрули, разговоры, наблюдение. И, возможно, появится первая настоящая зацепка.

Ночь была без луны — небо затянуло тонким слоем облаков. Луиджи Бьянкини вышел из квартиры без двадцати пять. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную куртку из грубой шерсти, которую надевал поверх кителя, брюки цвета хаки, заправленные в старые ботинки без шнурков, и холщовую сумку с короткими ручками. Внутри лежала жестяная коробка, обёрнутая сначала в два слоя газеты с объявлениями о продаже мулов, а потом в кусок грубой мешковины от мешков с зерном. Коробку он обмотал ещё и верёвкой.

Дверь закрывал медленно, чтобы не было слышно. Повернул ключ дважды, потом ещё раз потянул ручку вниз, проверяя надёжность. На лестнице останавливался на каждой площадке, прислушиваясь. На втором этаже кто-то кашлял во сне, на первом — тихо поскрипывала колыбель. Больше ничего. Он спустился на улицу и сразу повернул налево, в узкий проход между двумя высокими глиняными заборами. Шёл вдоль стены, ступая на носки, чтобы идти тише.

Первые десять минут пути он двигался знакомыми улочками своего квартала. Прошёл мимо закрытой лавки мясника, где днём всегда стоял запах специй и крови, мимо колодца с деревянным воротом, мимо дома, где на втором этаже всегда горел свет до полуночи — там жила вдова с двумя дочерьми. Никто не выглянул в окно. Никто не должен был его заметить. Город спал.

Через двенадцать минут он вышел к северной границе квартала Меркато. Здесь начиналась зона складов — ряд одноэтажных строений из сырцового кирпича, крытых волнистой жестью, уже покрытой ржавыми пятнами. Между зданиями тянулись пустыри с грудами разбитых ящиков, старыми железными бочками, кучами щебня и обломками досок. Луиджи выбрал четвёртый склад слева — тот, где хранили пустую тару из-под керосина и муки. Днём здесь работали до десяти вечера, разгружали вагоны и грузовики, но после полуночи оставалось пусто. Он знал это место лучше, чем хотелось бы: три недели назад сам приезжал сюда с проверкой, осматривал пломбы на дверях и пересчитывал пустые бидоны.