Слуга вернулся с подносом. Поставил его на край стола: там были несколько сортов сыра — мягкий камамбер, бри с белой корочкой, твёрдая гауда, ломтики ветчины, сложенные розочками, миска чёрных оливок без косточек, маринованные огурцы, нарезанный багет, копчёная колбаса с белыми прожилками жира. Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял кусок бри, намазал на хлеб, откусил.

— Ладно. Оставим Индию. Сегодня я не хочу больше думать о британцах и их списках. Расскажи лучше про охоту. Когда ты последний раз был в лесу?

Ланге взял оливку, положил в рот, прожевал.

— Осенью прошлого года. В Шварцвальде. Там водятся кабаны. Погода стояла сухая, листья шуршали под ногами. Хорошее было время.

Геринг оживился, глаза заблестели.

— Кабаны — это интересно. Я их тоже люблю. Но больше предпочитаю оленей. В горах есть такие места — поляны на склонах, где они выходят пастись на закате. Целыми стадами. В прошлом году подстрелил рогача — двадцать восемь отростков. Повесил в Каринхалле над камином. Приезжай как-нибудь, покажу коллекцию. У меня там уже больше тридцати трофеев.

Ланге улыбнулся.

— С удовольствием. Только если вы не заставите меня таскать вашу добычу на плечах.

Геринг рассмеялся — громко, раскатисто, откинув голову назад.

— Нет, Ланге, таскать будешь сам. Шучу, конечно. У меня егеря отличные. Всё сделают. А рыбалка? Ты ловишь рыбу?

— Иногда. На озёрах вокруг Берлина. Щука, окунь, судак. Ничего выдающегося. Главное, что мне там нравится, — это тишина. Сидишь на берегу, смотришь на поплавок, и голова очищается от ненужных мыслей и всей этой столичной суеты.

Геринг налил обоим ещё — теперь уже из Courvoisier. Коньяк мерцал в бокалах тёмно-золотым цветом в свете лампы.

— Тишина — это да. Я на озере иногда провожу целые дни. Удочка, термос с кофе, сигара. Ни звонков, ни телеграмм. Только вода и рыба. В мае вытащил щуку на семь килограммов. Боролась, как дьявол. Еле справился. Очень сильная.

Ланге отпил, кивнул.

— Семь килограммов — хороший трофей. Моя самая большая была пять с половиной. Вытаскивал несколько минут, так барахталась. Леска трещала, думал — порвётся. Но вытянул.

Они продолжали говорить. О лучших местах для ловли форели в Померании. О том, как правильно выбирать блесну — серебряную или медную. О копчении рыбы — Геринг утверждал, что лучше всего на ольховой щепе, Ланге возражал, что берёза даёт более мягкий вкус. О снастях — Геринг хвастался новой катушкой из Англии, которую получил через посредников, Ланге рассказал про старый бамбуковый спиннинг, который служит ему уже десять лет.

Геринг ел ветчину, сыр, оливки, периодически подливая коньяк. Courvoisier опустела наполовину. Одна из Hennessy уже стояла пустая. Вторая Hennessy была на исходе.

За окнами стало совсем темно. Геринг закурил новую сигару, выпустил дым к потолку.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: если бы не вся эта суета — политика, совещания, телеграммы, — я бы жил где-нибудь в горах. Баварские Альпы, небольшой домик. Утром охота, днём рыбалка, вечером хороший коньяк у камина. Без телефонов. Без людей, которые требуют решений каждые пять минут.

Ланге взял кусок гауды, откусил.

— Вы бы заскучали через месяц. Слишком много энергии в вас.

Геринг фыркнул, усмехнулся.

— Может быть. Может, и заскучал бы. Но иногда хочется попробовать. Хотя бы на неделю. Без всего этого.

Они пили дальше. Разговор перешёл на собак — Геринг держал несколько охотничьих легавых в своём поместье, хвастался их родословными. Ланге рассказал про старого пойнтера, которого когда-то подарил ему отец: пёс прожил четырнадцать лет и умер от старости на охоте, прямо на лежанке у костра.

Геринг налил последний раз — Courvoisier почти закончилась.

— Ладно, Ланге. На сегодня хватит. Завтра рано вставать. И следи за Индией. Очень внимательно. Каждый сигнал, каждое сообщение — и сразу ко мне. Если что-то пойдёт не так — я хочу знать первым.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они пожали руки. Ланге вышел, тихо прикрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки коньяка из своего бокала, посмотрел на пустые бутылки. Взял глобус, покрутил его медленно — палец прошёл по Индии, потом по Чехословакии, потом по Польше. Улыбнулся. Всё шло своим чередом. Даже если где-то сидела крыса — её найдут. А время работало на них. Так он тогда думал.

Утро выдалось серым, с низкими облаками, которые висели над крышами, словно тяжёлая крышка. В здании Абвера на Тирпицуфер царила привычная деловая тишина: шаги по коридорам, приглушённые разговоры за дверями, стук пишущих машинок. Ланге пришёл раньше обычного. Он сидел в своём кабинете на втором этаже — это была небольшая комната с двумя окнами, выходящими на внутренний двор. На столе лежала стопка свежих донесений из Стамбула и Кабула, рядом стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего.

Он читал последнее сообщение, пришедшее ночью по закрытому каналу. Бумага была тонкой, почти прозрачной, текст напечатан мелким шрифтом. Ланге провёл пальцем по строчкам, задержался на ключевых словах: «старые тропы», «усиленные патрули», «готовность к захвату». Закончив, он аккуратно сложил лист и убрал в верхний ящик стола. Затем достал чистый бланк и начал писать короткую записку — несколько строк, адресованных непосредственно адмиралу.

Через сорок минут в дверь постучали. Вошёл адъютант — молодой лейтенант с аккуратной причёской.

— Господин адмирал ждёт вас в своём кабинете, герр Ланге.

Ланге кивнул, поднялся, поправил китель. Он прошёл по коридору, миновал два поста охраны и остановился перед тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Начальник Абвера». Постучал дважды.

— Войдите, — раздался спокойный голос изнутри.

Канарис сидел за массивным столом у стены. На нём был простой серый костюм, без орденов, только узкий галстук тёмно-синего цвета. Перед адмиралом лежала раскрытая папка, но он не смотрел на бумаги — его взгляд был направлен на Ланге. Адмирал указал на стул напротив.

— Доброе утро, Ланге. Садитесь. Кофе?

— Благодарю, уже пил.

Ланге сел. Канарис закрыл папку, отодвинул её в сторону. На столе остался только графин с водой и два стакана.

— Я вызвал вас по делу Афганистана. В Кабуле сейчас скопилось значительное количество груза. Винтовки, пулемёты, гранаты, даже несколько ящиков со взрывчаткой. Всё это ждёт отправки. Когда именно оружие попадёт в Британскую Индию?

Ланге ответил без паузы.

— Скоро. Мы планировали отправить очередной караван в ближайшие дни.

Канарис слегка наклонил голову.

— Я слышал, что британцы перекрыли старые пути. Они усилили посты на перевалах, ввели дополнительные проверки на границе с Афганистаном. Есть сведения, что они ждут именно большую партию — хотят взять с поличным, чтобы потом использовать это в прессе и на переговорах.

Ланге кивнул.

— Да, информация подтвердилась. Поэтому мы отказались от прежних маршрутов. Решили везти по другим дорогам и немного отложить отправку. Но уже со дня на день караван пойдёт. Люди на местах готовы, проводники предупреждены. Всё организовано так, чтобы избежать встреч с патрулями.

Канарис помолчал, глядя на Ланге. Затем спросил:

— А что рейхсканцлер? Интересовался Индией вчера вечером?

— Да. Он ждёт результата. Хочет, чтобы восстание началось до сентября. Если британцы перебросят войска из Индии в Европу к моменту, когда мы двинемся на Судеты, это сильно осложнит положение. Он дал понять, что разочарование будет серьёзным.

Канарис кивнул.

— Сентябрь — это реальный срок. Если всё пройдёт по плану, британцы получат достаточно проблем на субконтиненте. Восемь—десять дивизий, которые им придётся держать там, не смогут быстро вернуться. Это даст нам окно. Всё должно получиться.

Он взял графин, налил воды в оба стакана. Один подвинул Ланге.

— Пейте. Вы сегодня выглядите не совсем здоровым.