Барух улыбнулся уголками губ.

— Садитесь, сенатор. Виски уже налит. Если хотите воды — скажите, принесут.

Сенатор сел. Движения у него были осторожные, словно он боялся нарушить невидимую границу вокруг собеседника. Он взял стакан, сделал маленький глоток и поставил обратно.

— Я ценю, что вы пригласили меня сюда, — начал он. — В такие времена… каждая минута на вес золота.

Барух кивнул.

— Время действительно дорого. Поэтому я не буду ходить вокруг да около. Мы оба знаем, зачем вы здесь.

Сенатор закивал — быстро, несколько раз подряд.

— Да, сэр.

Барух положил сигару на край пепельницы, не зажигая.

— Изоляционизм, сенатор. Это слово сейчас звучит почти как патриотический гимн. Люди повторяют его на митингах, в газетах, в радиопередачах. «Америка прежде всего». Красиво. Просто. Понятно. Но это ловушка. И чем дольше мы в ней сидим, тем глубже увязаем.

Сенатор подался чуть вперёд.

— Я полностью с вами согласен, мистер Барух. Полностью. Но вы знаете, как обстоят дела в комитете по иностранным делам. Там сейчас доминируют те, кто считает, что любой контакт с Европой — это билет в новую войну. Они приводят цифры: сколько мы потеряли в 1917–1918, сколько долгов висит.

— Я знаю цифры лучше, чем они, — спокойно ответил Барух. — Я их считал. И не только на бумаге. Но давайте посмотрим дальше этих цифр. Геринг уже давно облизывается на Австрию. И если он всё-таки решится, то возьмёт её без единого выстрела. После неё, месяц-два — и он возьмёт Судеты, тоже без выстрела, потому что Иден и Даладье отдадут ему всё на блюдечке. А потом? Польша. Румыния. Балканы. И каждый раз, когда он будет брать очередной кусок, наши изоляционисты будут говорить: «Это не наше дело. Пусть европейцы разбираются сами».

Сенатор снял очки, протёр их платком, снова надел.

— Они действительно так говорят. Каждый день. И аудитория их слушает. Особенно на Среднем Западе. Там люди боятся, что нас снова втянут, чтобы спасать британские банки и французские заводы.

Барух постучал пальцем по подлокотнику.

— Именно поэтому нам нужен голос, который будет звучать громче. Голос, который сможет сказать: изоляция — это не сила. Это слабость. Это отказ от будущего. Америка не может оставаться островом в мире, который уже горит. Если мы не установим своё влияние в Европе сейчас — на наших условиях, с нашими деньгами, с нашими идеями, — то потом нам придётся устанавливать его пулями и тысячами кораблей. И это будет стоить вдесятеро дороже.

Сенатор смотрел на Баруха не отрываясь. В его взгляде читалось не просто согласие — почти благоговение.

— Вы правы, мистер Барух. Абсолютно правы. Президент тоже так считает. Я был у него на прошлой неделе. Он… он очень обеспокоен. Но Конгресс — это другое. Там каждый боится потерять голоса на следующих выборах.

— Поэтому мы должны дать им другую историю, — сказал Барух. — Не историю страха. Историю силы. Историю лидерства. Америка не должна прятаться за океаном. Америка должна задавать правила игры. А для этого нужно, чтобы в Сенате и Палате появились люди, которые будут открыто говорить: изоляционизм вреден. Вреден экономике. Вреден нашей безопасности. Вреден нашему месту в мире.

Сенатор сделал ещё глоток виски. На этот раз чуть больше.

— Вы хотите, чтобы я… начал выступать в этом ключе?

— Не просто выступать, — ответил Барух. — Выступать системно. Подготовить речь. Несколько речей. Включить туда конкретные примеры: как немецкие субсидии уже душат наших фермеров на экспортных рынках. Как Италия и Германия вместе перевооружаются, а мы продолжаем резать военный бюджет. И главное — связать всё это с именем президента. Показать, что Рузвельт видит дальше, чем пишут сегодняшние газетные заголовки. Что он готов вести страну к роли, которой она достойна.

Сенатор медленно кивнул.

— Я могу это сделать. У меня есть доступ к трибуне. И у меня есть… определённый вес в комитете. Не решающий, но достаточный, чтобы начать разговор. Я могу предложить резолюцию — не обязывающую, а просто выражающую мнение Сената. Что Соединённые Штаты не могут оставаться в стороне от европейских дел, если хотят сохранить своё влияние.

Барух улыбнулся — на этот раз чуть шире.

— Именно. Резолюция — хороший первый шаг. Её можно подать как жест доброй воли. Как сигнал Европе: мы не спим. Мы смотрим. И мы готовы говорить. А дальше… дальше можно будет двигаться к кредитам. К поставкам. К технической помощи. Всё постепенно. Без резких движений. Но каждый шаг будет в нужном направлении.

Сенатор поставил стакан на стол. Пальцы у него слегка дрожали — не от страха, а от возбуждения.

— Мистер Барух, позвольте мне быть откровенным. Я… я горжусь, что вы считаете меня достойным такого разговора. Я сделаю всё, что в моих силах. Речь я подготовлю к концу недели. Покажу вам черновик, если позволите. И резолюцию… я найду соавторов. Несколько человек из Среднего Запада уже начинают сомневаться. Им нужно только дать толчок.

Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Черновик я посмотрю с удовольствием. Но помните одно правило: ни слова о личных встречах. Ни слова о том, кто именно вас поддерживает. Всё должно выглядеть так, будто это ваша собственная позиция. Выросшая из убеждений. Из анализа. Из заботы о стране.

— Конечно, — поспешно ответил сенатор. — Я понимаю. Никто не узнает. Даже мои помощники будут думать, что идея моя.

Барух откинулся назад.

— Хорошо. Тогда давайте обсудим детали. Первая речь — в середине июня, перед летней сессией. Тема: «Будущее американского лидерства в меняющемся мире». Никаких прямых упоминаний Геринга в первых абзацах — пусть начнётся с экономики. С того, что наши фермеры теряют рынки. С того, что наши заводы стоят без заказов. А потом уже плавный переход: стабильность в Европе — это стабильность наших рынков. Безопасность в Европе — это безопасность наших границ.

Сенатор достал из внутреннего кармана маленький блокнот и карандаш. Стал быстро записывать.

— Стабильность… рынки… безопасность границ. Отлично. Я добавлю статистику по экспорту зерна за 1936–1937 годы. У меня есть свежие данные от департамента сельского хозяйства.

— Добавляйте, — кивнул Барух. — Цифры работают лучше любых лозунгов. А в конце — призыв к президенту. Не прямой, а косвенный. Что Сенат готов поддержать любые разумные шаги, которые Белый дом сочтёт необходимыми для защиты американских интересов за рубежом.

Сенатор записывал ещё быстрее.

— Поддержать разумные шаги… защита интересов… Я понял.

Они говорили ещё почти два часа. Барух говорил. Сенатор отвечал коротко, уважительно, иногда переспрашивал, чтобы убедиться, что ничего не упустил. Он ни разу не возразил. Ни разу не попытался предложить свой вариант. Он слушал. И учился.

Когда часы на каминной полке пробили половину одиннадцатого, Барух посмотрел на гостя.

— Думаю, на сегодня достаточно. Вы знаете, как меня найти, если понадобится.

Сенатор встал первым. Взял портфель.

— Мистер Барух, я… я не могу выразить, насколько я благодарен. Вы дали мне направление. И уверенность.

Барух тоже поднялся. Протянул руку.

— Делайте свою работу, сенатор. Делайте её хорошо. И помните: мы не торопимся. Но мы не останавливаемся.

Сенатор кивнул — несколько раз, быстро.

— Да, сэр. Доброй ночи.

Он вышел тихо, почти бесшумно. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял графин, налил себе ещё немного виски. Поднёс стакан к губам, но не выпил — просто подержал в руке, глядя на огни за окном.

Где-то внизу, на Парк-авеню, проехал автомобиль с открытым верхом. Смех молодых людей разнёсся по улице и быстро растворился в ночи.

Барух поставил стакан обратно. Взял сигару, зажёг её. Сделал первую долгую затяжку.

За окном Манхэттен продолжал жить своей жизнью — шумной, яркой, уверенной, что завтра будет похоже на сегодня.

Но в этом номере, на двадцать восьмом этаже, уже начиналось другое завтра.