Макгрегор заговорил первым.

— Ты понимаешь, Шон, с кем я веду дела. Это не мелкие лавочники с Нижнего Ист-Сайда и не профсоюзные боссы из порта. Это люди, у которых капитал измеряется миллионами, а влияние — не только в Нью-Йорке, но и дальше, за океаном. Они не приходят сюда, в Бруклин, чтобы выпить пива. Они встречаются в кабинетах на Уолл-стрит, в особняках на Лонг-Айленде, в номерах «Плаза». Но даже там, за закрытыми дверями, им могут помешать. И помешать очень серьёзно.

Макграт кивнул.

— Я понимаю.

— Им могут мешать другие. Те, кто хочет знать, с кем они разговаривают, куда идут деньги, кто входит в их круг. Эти другие могут выслеживать, фотографировать, подслушивать, пытаться выйти на их помощников, на их курьеров, на их водителей. Иногда они делают это сами. Иногда нанимают таких, как ты — только менее аккуратных. Иногда работают на тех, кто сидит в Вашингтоне. Иногда — на тех, кто сидит в Лондоне. А иногда — просто на конкурентов, которым не нравится, что кто-то другой получает преимущество.

Макгрегор сделал паузу, отпил из бутылки маленький глоток и продолжил.

— Поэтому я хочу, чтобы у этих людей всё было чисто. Абсолютно чисто. Чтобы вокруг них не крутились лишние люди. Чтобы никто не делал снимки через улицу. Чтобы никто не записывал номера машин, которые стоят слишком долго у их домов. Чтобы никто не спрашивал барменов, официантов, швейцаров — кто приходил, кто уходил, во сколько. Я хочу, чтобы эти люди могли жить спокойно. А для этого мне нужны глаза и уши, которые видят улицу лучше, чем любая нанятая ищейка.

Макграт поставил стакан на стол.

— Ты хочешь, чтобы я и мои люди проверили их окружение.

— Именно. Я дам тебе список. Небольшой — там семь имён. Каждое имя — это человек, который сейчас находится в Нью-Йорке или приезжает сюда регулярно. У всех у них есть охрана. У всех у них есть водители, помощники, иногда даже люди, которые ходят впереди и осматривают место встречи. Но твоё преимущество в том, что твои ребята знают эти улицы. Они знают, где можно встать так, чтобы тебя не заметили. Они знают, как выглядит человек, который пришёл просто выпить, а как выглядит тот, кто пришёл смотреть за другими. Они слышат обрывки разговоров в метро, в баре, у газетного киоска. Они видят, когда кто-то слишком долго держит газету перед лицом, когда кто-то делает вид, что завязывает шнурок в третий раз подряд, когда машина проезжает один и тот же квартал уже четвёртый круг.

Макгрегор достал из внутреннего кармана пиджака тонкую сложенную пополам страницу. Положил её на стол между ними, но не стал разворачивать.

— Здесь семь имён. Я не буду произносить их вслух. Ты прочтёшь сам. Прочитаешь один раз — и запомнишь. Потом сожжёшь бумагу.

Макграт взял лист, не разворачивая полностью. Только чуть приоткрыл верхний край — достаточно, чтобы глаза пробежали по строчкам. Имена были напечатаны на машинке, чётким, ровным шрифтом. Семь строк. Только имена и фамилии. Он смотрел на них секунд десять, потом закрыл лист и положил его в нагрудный карман пиджака.

— Всё сделаю, — сказал он спокойно.

Макгрегор кивнул.

— Я знаю, что сделаешь. Но повторю ещё раз, чтобы не было недопонимания. Это не обычная работа.

Макграт сделал ещё один глоток эля. Пена осталась на верхней губе — он вытер её тыльной стороной ладони.

— Мои люди не делают ошибок. Я их сам выбираю. Они работают тихо. Если кто-то из них заметит что-то подозрительное — он сообщит мне.

— Хорошо. Тогда вот что ещё. Проверяй по каждому из списка. Начинай с первого. Дай мне знать, когда закончишь с первым — коротким звонком по номеру, который я дам тебе позже. Только одну фразу: «Первая проверка завершена». Никаких имён, никаких деталей по телефону. Потом переходи ко второму. И так далее. Если по кому-то из списка будет хоть малейший признак, что вокруг него уже кто-то крутится — фотограф, человек с блокнотом, машина, которая слишком часто появляется в одном месте, — ты докладываешь мне сразу. Не ждёшь, пока закончишь. Сразу.

Макграт кивнул.

— Понял.

Макгрегор откинулся на спинку стула. Впервые за вечер позволил себе чуть расслабить плечи.

— Оплата будет частями. Конверт будет в почтовом ящике на углу 7-й и 9-й. Ты знаешь, где. И ещё одно: если всё пройдёт безупречно, через месяц-два может появиться новая работа. Крупнее. С другими цифрами. Но только если всё будет чисто.

Макграт посмотрел на него.

— Я сделаю.

Макгрегор достал из кармана маленькую карточку — обычную визитку без имени, только семь цифр и буква «М» в углу. Положил её на стол рядом со стаканом Макграта.

— Это номер. Звони только с уличного автомата. Не из дома, не из бара, не из аптеки рядом с домом. И только после полуночи. Одна фраза — и кладешь трубку. Если нужно встретиться — скажешь «нужна консультация». Тогда я назначу место и время.

Макграт взял карточку, посмотрел на цифры, убрал в тот же карман, где лежал сложенный лист с именами.

— Всё ясно.

Они посидели ещё несколько минут молча. Колм принёс вторую бутылку «Harp» для Макгрегора и ещё один эль для Макграта. Никто из них не торопился уходить. В баре было тихо — был слышен только приглушённый разговор двух портовых грузчиков у стойки да стук бильярдных шаров из задней комнаты.

Макгрегор допил бутылку, поставил её на стол.

— Начинай с завтрашнего утра. Первый в списке уже в городе. И будет здесь ещё минимум десять дней. У тебя есть время, но не слишком много.

Он встал. Положил на стол две смятые пятидолларовые купюры. Макграт тоже поднялся.

— До связи, мистер Макгрегор.

— До связи, Шон.

Макгрегор вышел первым. Прошёл мимо телохранителя Макграта, даже не взглянув на него. Тот проводил его взглядом в зеркале, но не двинулся с места.

Макграт остался у стола ещё минуту. Допил эль. Потом достал из кармана сложенный лист, ещё раз пробежал глазами по семи строчкам. Запомнил. Сложил обратно. Вышел через главный вход, кивнул Колму. Телохранитель оторвался от стойки и пошёл следом — в двух шагах позади.

Макграт остановился у края тротуара, закурил. Выпустил дым в сторону, посмотрел на огни 4-й авеню. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Он знал, что работа начнётся завтра на рассвете.

Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

Вечер только начинался, но за высокими окнами уже сгущались сумерки. Свет с Парк-авеню проникал сквозь тяжёлые шёлковые портьеры цвета спелой сливы, отбрасывая на паркет длинные золотистые полосы.

Комната занимала почти весь этаж. Полы из тёмного дуба покрывали персидские ковры с бордовым и кремовым узором. По центру стоял длинный стол из красного дерева на восьми резных ножках, сейчас накрытый белой скатертью, но без посуды — на нём стоял только графин с виски, два низких стакана и серебряная пепельница. По обе стороны от стола стояли два глубоких кресла с высокой спинкой, обитые тёмно-зелёным бархатом. На стене напротив камина висел портрет Вашингтона кисти Стюарта в тяжёлой позолоченной раме.

Барух сидел в кресле слева от стола, чуть повернувшись боком к окну. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, жилет застёгнут до последней пуговицы, белая рубашка с высоким воротником. Галстук — узкий, почти чёрный, завязан идеальным виндзорским узлом. В левой руке он держал тонкую сигару, ещё не зажжённую, просто перекатывал её между пальцами. Правая рука лежала на подлокотнике, пальцы расслабленно постукивали по бархату.

Дверь в коридор открылась ровно в 19:50. Вошёл сенатор — высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти восьми, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами и круглыми очками в тонкой золотой оправе. На нём был костюм тёмно-синего шевиота, слегка помятый на локтях. В руках он держал кожаный портфель, который тут же поставил у ножки кресла напротив Баруха.

— Мистер Барух, — произнёс сенатор, чуть склонив голову. — Благодарю, что нашли время.