Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Я вижу движение денег. Деньги двигаются быстро, когда чувствуют опасность. А сейчас они чувствуют её всё сильнее. Немецкие облигации уже не покупают так охотно, как год назад. Французские тоже. Британские — пока держатся, но маржа сужается. Когда начнётся паника — а она начнётся, если Геринг двинется на Вену без серьёзного ответа, — тогда все вспомнят, кто говорил о необходимости твёрдой линии. И кто может эту линию провести.

Черчилль кивнул.

— Ты давно меня поддерживаешь. Не только словами. Я это ценю. И не забываю.

— Это не благотворительность, Уинстон, — ответил Барух. — Это инвестиция. В будущее, которое нам обоим нужно. Америка не может позволить себе слабую Британию. А Британия не может позволить себе слабого премьера. Иден талантлив. Но он дипломат, а не лидер. Нам нужен человек, который видит дальше ноты и дальше меморандума. Который понимает, что если не остановить Геринга сейчас — словами, деньгами, угрозой силы, — то потом придётся останавливать его танками. И это будет стоить вдесятеро больше.

Черчилль взял сигару из портсигара, который лежал на столе. Барух поднёс спичку. Черчилль затянулся, выпустил дым.

— Геринга давно надо поставить на место, — сказал он тихо. — Он жаден. Австрия для него — это не только идеология. Это заводы, рудники, деньги. Потом Чехия — танки «Шкода», золото, плацдарм. Он не станет воевать, если и так сможет взять всё без войны. А Иден даёт ему именно такую возможность.

Барух кивнул.

— Поэтому мы и ускоряем процесс. Твоя задача — быть готовым. Когда парламент начнёт искать выход, ты должен быть тем единственным, кто будет казаться спасителем. Не нужно громких заявлений прямо сейчас. Нужно точные речи. Несколько ключевых выступлений в ближайшие месяцы. О торговле. О безопасности морских путей. О том, как британская промышленность теряет позиции из-за немецких демпинговых цен. О том, что империя не может существовать в изоляции от континента. И главное — о том, что Америка готова говорить с сильной Британией. Не с правительством, которое только пишет ноты.

Черчилль улыбнулся.

— Ты уже подготовил текст для меня?

— Не текст. Направление, — Барух открыл одну из папок, вынул несколько машинописных листов. — Здесь основные тезисы. Экономика в первую очередь. Потом безопасность. Потом — намёк на союз. Без конкретики. Пока без конкретики. Но достаточно, чтобы Сити и пресса тебя услышали.

Черчилль взял листы, пробежал глазами первые страницы.

— Хорошо выстроено. Начинается с цифр. Это правильно. Люди верят цифрам больше, чем словам.

— Именно поэтому я и прошу тебя говорить о зерне, стали, судоходстве.

Черчилль отложил листы.

— Я выступлю в начале июня. В палате общин. Тема — «Торговля и безопасность Британской империи». Без упоминания Геринга по имени. Только факты. Потом ещё одна — в июле. Уже с переходом к политике. А в сентябре… если Вена падёт, тогда можно будет говорить открыто.

Барух кивнул.

— Сентябрь — это ключевой месяц. Если Аншлюс произойдёт, а Лондон ответит только бумагой — тогда партия начнёт искать виноватых. Иден будет первым в списке. А ты — тем, кто предлагал другой путь.

Черчилль допил виски, Барух налил ещё обоим.

— Ты уверен, что Рузвельт поддержит такой поворот? — спросил Черчилль. — Он осторожен. Конгресс у него не железный.

— Рузвельт поддержит сильную Британию, — ответил Барух. — Он уже поддерживает. Не словами пока. Деньгами. Когда ты станешь премьером, разговор пойдёт открыто. Кредиты. Технологии. Сырьё. Всё, что нужно, чтобы Британия могла держать свою линию. А Америка — для того чтобы не пришлось потом посылать дивизии.

Черчилль посмотрел на огонь в камине.

— Я давно этого жду. Готов подождать ещё несколько месяцев.

Барух поднял бокал.

— За конец года, Уинстон.

Они чокнулись. Тихо звякнуло стекло.

Черчилль откинулся в кресле.

— Расскажи мне о сенаторе, с которым ты встречался недавно. Тот, что из комитета по иностранным делам. Он надёжен?

— Надёжен, — ответил Барух. — И мотивирован. Он уже готовит речь. К середине июня. О том, что изоляция — это потеря рынков. Потеря влияния. Потеря будущего. Он упомянет статистику экспорта. Свяжет её с Европой. Не прямо с Герингом. Но достаточно ясно.

Черчилль кивнул.

— Хорошо. Если американский Сенат начнёт говорить в этом ключе — это дойдёт до наших газет. А наши газеты дойдут до палаты общин. Всё связано.

— Всё связано, — подтвердил Барух. — Поэтому мы двигаемся к цели одновременно. Ты — в Лондоне. Наш друг в Вашингтоне. Я — здесь, между вами. Деньги, слова, люди. Всё должно сойтись в одной точке.

Черчилль взял сигару, снова затянулся.

— Тогда давай обсудим детали. Первая речь в июне. Я хочу добавить туда абзац о морских путях. О том, как немецкие субсидии уже влияют на фрахтовые ставки. Это заденет судовладельцев Ливерпуля и Глазго. Они влиятельны.

Барух открыл вторую папку, вынул ещё несколько страниц.

— Здесь данные по фрахту за последние восемнадцать месяцев. Сравнение с 1935-м. Всё готово. Можешь взять с собой.

Они говорили до полуночи. Черчилль записывал. Задавал вопросы. Барух отвечал. Иногда наливал ещё виски. Иногда просто слушал.

Когда часы пробили двенадцать, Черчилль закрыл блокнот.

— Думаю, на сегодня хватит. Завтра у меня встреча с издателями. Нужно выглядеть бодрым.

Барух улыбнулся.

— Ты всегда выглядишь бодрым, Уинстон. Даже после трансатлантического перелёта.

Черчилль поднялся, застегнул пиджак.

— Спасибо, Бернард. За виски. За разговор. И за веру в то, что я смогу.

Барух тоже встал.

— Ты сможешь. Потому что другого выхода нет. Ни у тебя. Ни у меня. Ни у наших стран.

Они пожали руки.

Черчилль взял пальто, шляпу, трость. Направился к двери.

— До встречи в Лондоне, — сказал он на пороге. — Или здесь. Где бы ни пришлось.

— Где бы ни пришлось, — ответил Барух.

Дверь закрылась.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял свой бокал, допил остатки. Поставил бокал на место. Посмотрел на папки, на пепельницу.

За окном Нью-Йорк продолжал жить своей жизнью. Город не знал, что в этой комнате только что договорились о том, каким будет следующий год. И следующий премьер-министр.

Барух выключил настольную лампу.

Он сел обратно в кресло. Закрыл глаза на минуту. Потом открыл. Взял чистый лист бумаги и начал писать короткую записку — для человека в Вашингтоне.

Завтра утром записка улетит в конверте без обратного адреса.

А в Лондоне уже начинали считать дни до новой эпохи.

Май 1938 года. Москва, Кремль.

На столе перед Сергеем лежала раскрытая папка с последними телеграммами из Лондона и Берлина, а рядом — чашка с недопитым чаем. Он только что закончил читать донесение из Парижа, когда раздался стук.

— Войдите, — сказал он, не поднимая головы.

Дверь открылась. Первым вошёл Павел Судоплатов, за ним — Вячеслав Молотов. Оба в строгих костюмах, оба с папками в руках.

— Доброе утро, товарищ Сталин, — произнёс Судоплатов.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, — добавил Молотов чуть тише.

— Доброе утро, Павел Анатольевич. Вячеслав Михайлович. Садитесь.

Они сели по разные стороны стола. Судоплатов положил свою папку прямо перед собой и сразу открыл её.

— Разрешите начать с главного, товарищ Сталин.

Сергей кивнул.

— Наши проверенные каналы в Лондоне передали Энтони Идену сведения о том, что ряд влиятельных лиц в британском истеблишменте ведут тайные переговоры с Герингом. Не через официальные линии МИДа, а через посредников в Швейцарии и Голландии. Упоминаются имена: лорд Халифакс, сэр Самуэль Хоар, несколько банкиров из Сити и два человека из окружения Чемберлена. Переговоры касаются возможного раздела сфер влияния в Восточной Европе и гарантий ненападения в обмен на невмешательство в австрийские дела.