В 16:12 — кафе на 34th Street, между Broadway и 7th. МакГрат сидел за угловым столиком с двумя мужчинами: один в дорогом двубортном костюме, другой — в тёмном свитере под пиджаком. Мордоворот стоял у стойки, пил кофе. Джейкоб зашёл, заказал кофе у бармена, сделал четыре кадра низко, почти от пояса. На третьем мордоворот глянул в его сторону — Джейкоб повернулся к зеркалу за стойкой, будто смотрит на часы.

К 18:05 они вернулись в Бруклин. «Паккард» остановился у дома на 9th Street. Макграт вошёл в подъезд, мордоворот остался снаружи, сел в машину, но двигатель не глушил. Джейкоб прошёл мимо, не останавливаясь, сделал последний кадр — общий план дома с чёрным автомобилем у тротуара.

Вернулся в Бруклин к 19:32. В знакомой аптеке на 48th Street проявлял негативы до 21:55.

В 22:25 он стоял на углу Atlantic и Court, у фонаря. В правой руке он держал плотный конверт с негативами. В левой — сложенную «New York Post».

В 22:30 подошёл мужчина в тёмно-синем плаще и мягкой шляпе.

— Прохладный вечер, — сказал он негромко.

— Для мая нормальный, — ответил Джейкоб.

Мужчина взял конверт, вложил в ладонь Джейкоба толстую пачку, стянутую резинкой. Триста долларов.

— Хорошая работа.

Он ушёл в сторону Court Street. Джейкоб постоял ещё минуту, пересчитал купюры под жёлтым светом фонаря.

Домой пришёл в 00:12. Открыл бутылку «Ruppert’s», налил в высокую кружку. Сел в кресло, поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Сидел, глядя в темноту за окном, пока не доиграла последняя часть.

После этого он лёг спать.

Джейкоб проснулся в девять тридцать семь. За окном уже светило солнце. Он лежал на спине, глядя на трещину в потолке, которая тянулась от люстры почти до стены. Потом встал, прошёл в ванную, открыл воду. Умылся. Побрился медленно, старательно проводя лезвием по щеке, подбородку, шее.

На кухне он зажёг газ, поставил чайник. Пока вода грелась, достал из буфета банку кофе, насыпал три ложки в кофейник. Когда чайник засвистел, залил кипяток, размешал, накрыл крышкой. Запах кофе распространился по маленькой квартире. Джейкоб налил себе чашку, добавил каплю молока из бутылки. Выпил стоя, опираясь на подоконник. На улице по тротуару шли люди — кто на работу, кто с рынка уже возвращался с сумками.

В 10:45 он вышел из дома. Надел вчерашний серый костюм, но сменил галстук на серый в тонкую белую полоску. Шляпу взял ту же — фетровую, с мягкими полями. Джейкоб прошёл два квартала до газетного киоска на углу Church Avenue и Flatbush. Старик в зелёном козырьке узнал его сразу.

— Доброе утро, мистер Миллер. «Eagle» свежий, только что привезли.

Джейкоб кивнул, положил три цента на прилавок, взял газету. Потом попросил пачку «Lucky Strike». Продавец отсчитал пятнадцать центов сдачи, протянул сигареты.

Он развернул газету на ходу. Заголовки были привычные: забастовка на верфях в Ньюпорте, цены на бензин снова подняли на цент. Джейкоб пробежал глазами по колонкам, но мысли были где-то дальше. Он сложил газету пополам, сунул под мышку и пошёл дальше.

Улица была оживлённой. Трамваи шли один за другим. Мальчишки лет десяти-одиннадцати бегали, крича что-то про «Dodgers» и ДиМаджио. Женщины несли корзины — кто с картошкой, кто с зеленью. Один торговец толкал тележку с яблоками, громко выкрикивая цену. Джейкоб купил одно яблоко за никель, откусил, пока шёл. Оно было кисло-сладкое, хрустящее.

Через двадцать минут он дошёл до Prospect Park. Вход со стороны Flatbush был широким, люди входили и выходили почти непрерывно. Он прошёл по главной аллее — гравий похрустывал под ботинками. Деревья стояли в молодой листве, свет пробивался сквозь кроны пятнами. Джейкоб дошёл до торговца хот-догами у поворота к пруду. Мужчина в белом фартуке, запачканном горчицей, жарил сосиски на широкой чугунной жаровне. Рядом стоял термос с соусами, стопка бумажных салфеток, банка с маринованными огурцами.

— Два, пожалуйста, — сказал Джейкоб.

Торговец кивнул, положил две булочки, вложил сосиски, плеснул горчицы и кетчупа по одной линии на каждую. Джейкоб заплатил десять центов, взял хот-доги в руки и пошёл к скамейке у пруда.

Сел под старым дубом, ветви которого нависали почти до земли. Вода в пруду была спокойной, тёмно-зелёной. Утки плавали неторопливо, иногда переворачиваясь вниз головой, чтобы достать что-то со дна. Дети на другом берегу бросали им хлебные корки — утки подплывали ближе, крякая. Джейкоб ел медленно. Первый хот-дог съел целиком, запив газировкой. Второй ел по кусочкам, откусывая и глядя на воду. Солнце отражалось в пруду мелкими бликами, ветер шевелил листья над головой.

Он уже доедал, когда услышал знакомый голос.

— Джейк? Это точно ты.

Пит Райли стоял в рабочей куртке. На лбу пот, волосы прилипли. Он улыбнулся, показав щербатый передний зуб.

— Пит. Давно не виделись.

Они пожали руки. Пит сел рядом, достал из кармана пачку «Camel», вытащил сигарету, чиркнул спичкой о подошву ботинка.

— Три месяца, наверное. Всё фотографируешь?

— Иногда. А ты всё в гараже на Flatbush?

Пит кивнул, выпустил дым.

— Кручу гайки. Цены снова повысили. Клиенты орут, будто я сам цену ставлю. А младший мой брат уехал в Калифорнию. Говорит — там работа в кино, операторы нужны, монтажёры. У него письмо от одного знакомого было, тот уже на студии крутится.

Они поговорили о машинах. Пит рассказал про новый «Ford», который пришёл на прошлой неделе, — жрёт масло, как сумасшедший, и коробка передач воет на второй скорости. Джейкоб слушал, кивая. Потом Пит перешёл на брата: тот уехал с одним чемоданом, тридцатью долларами и открыткой от матери. Обещал писать каждую неделю, но пока прислал только одну открытку — пальмы, океан, надпись «Здесь всегда лето».

— Может, и мне туда, — сказал Пит полушутя. — А то здесь сырость, да цены высокие.

— Там свои цены, — ответил Джейкоб. — И свои недостатки.

Пит посмеялся, хлопнул его по плечу.

— Ладно, я побежал. Если что — заходи, поболтаем подольше.

Он ушёл в сторону выхода, а Джейкоб остался сидеть. Докурил сигарету, бросил окурок в урну. Посидел ещё минут двадцать, глядя, как утки описывают круги.

Потом встал, прошёлся по Long Meadow — широкому полю, где мальчишки играли в бейсбол, взрослые лежали на пледах, читали газеты или просто смотрели в небо. Он прошёл почти до конца луга, потом повернул обратно. К шести часам вечера вышел на Prospect Park West.

В бар он зашёл в семь десять. Бар стоял на углу, старое здание с потемневшим кирпичом и матовыми стёклами в дверях. Внутри было тепло, пахло пивом, сигаретами и жареным луком из кухни. За стойкой стоял бармен — крепкий, лет сорока, в белой рубашке с закатанными рукавами. Джейкоб сел на высокий табурет у дальнего конца стойки, заказал кружку светлого «Ruppert’s».

Бармен поставил пиво, пена чуть выплеснулась через край. Джейкоб кивнул, отпил глоток. Пиво было холодным, с лёгкой горчинкой.

Рядом сидели трое. Двое в серых рабочих рубашках — видимо, с доков или с какой-то стройки. Третий в пиджаке, но без галстука, воротник расстёгнут. Они говорили о бейсболе. «Dodgers» продули в Цинциннати со счётом 7:3, питчер опять не дотянул до седьмого иннинга. Один из рабочих ругался на судью, другой защищал — мол, судья ничего, просто мяч летел низко. Третий молчал, только кивал, потягивая виски.

Джейкоб слушал краем уха. Через полчаса разговор перешёл на цены. Бензин, мясо, хлеб — всё дорожает, а зарплаты стоят. Один из рабочих сказал, что на следующей неделе опять будут митинговать у ратуши. Другой махнул рукой — толку от митингов ноль.

В 19:48 дверь открылась. Вошёл ирландец. Высокий, плечистый, рыжие волосы зачёсаны назад, на переносице свежий синяк, уже пожелтевший по краям. Лёгкая куртка расстёгнута, под ней тёмная рубашка. Он прошёл к стойке твёрдым шагом, сел неподалёку от Джейкоба. Сказал громким голосом:

— Виски. Двойной.

Бармен налил, поставил стакан. Ирландец выпил залпом, стукнул дном о стойку. Заказал ещё один. Выпил половину, оглядел зал. Взгляд остановился на парне в пиджаке — тот сидел через два табурета, спиной к ирландцу, разговаривал с рабочими.