— Ничего, как-нибудь переживу, — улыбнулась я и поставила размашистую подпись под документом, который в считанные минуты составил секретарь…

Больница для нищих находилась в самом грязном и бедном квартале города. Добирались мы туда на каретах. Перед нами расступались толпы очень бедно одетых людей, которые пялились на проезжающих мимо аристократов с очевидным неудовлетворением. Опасное местечко. Но нас сопровождали солдаты на лошадях, которые бдительно следили за тем, чтобы на кареты никто не нападал.

На сей раз я взяла с собой Варю и Семёна. Лишние руки не помешают.

Почему я назвала число — аж десять пациентов? Да, можно было подумать, что я перегнула палку, но исцеление одного или двух восприняли бы как случайность. А вот от такого количества выздоровевших уже не отмахнёшься.

Конечно же, я осознавала все риски. Возможно, мне придётся столкнуться с болезнью, которую даже я со своей волшебной сумкой не смогу исцелить. Но я понадеялась на удачу и на то, что мне всё-таки удастся добиться своего. Разрушить ту несправедливость, которая воцарилась в этом мире в отношении женщин.

Как всегда, общество, пренебрегающее кем-либо, беднело и деградировало. Я собиралась это изменить. Возможно, в этом и состоит моя цель, моя миссия в этом мире.

Наконец, кареты остановились перед пятиэтажным зданием с обшарпанными стенами. Многих окон не хватало, двери едва висели на петлях. Выходя из кареты, я укоризненно покачала головой. Лучше бы чванливые лекари-аристократы пожертвовали денег на обустройство больницы, а не приезжали сюда раз в месяц лишь затем, чтобы сделать вид великой добродетели.

Мне было очевидно, что доктора — а их, кстати, приехало не больше десятка — не собираются всерьёз заниматься лечением кого-либо. Так, пустят пыль в глаза, раздадут диагнозы и поедут в свои усадьбы.

Как в воду глядела.

Нас встретил невысокий худой мужчина с испариной на лбу. Они называли его доктором, но так как он не был аристократом, а являлся выходцем из ремесленников, относились к нему без уважения и звали просто Николаем — без имени-отчества. Хотя многих из молодых докторов он превосходил в возрасте.

Николай смотрел на прибывших без особого энтузиазма, но любезно предложил войти. Мы прошли по грязным коридорам с растрескавшимися стенами. Слева и справа виднелись проёмы, ведущие в палаты. На некоторых были двери, но и те обещали вот-вот развалиться.

Заглядывая мимоходом в комнатушки, я видела старые покосившиеся кровати и больных, лежащих на них.

Наконец, мы вошли в комнату, напоминающую кабинет. Здесь было чище, но нагромождение мебели портило внешний вид. С одной стороны теснились шкафчики с книгами и письменный стол. С другой стояли столы поменьше, просто забитые колбами, банками, коробками и прочим — похоже, здесь местный доктор хранил лекарства.

Ему отчаянно не хватало помощницы. Судя по всему, пол давно не мыт, но пахло в комнате чем-то свежим, напоминающим хлорку. Всё-таки поверхности обрабатывают — и это хорошо.

Разговор с Николаем был коротким. Аристократы, с презрением оглядываясь, тут же сообщили, что привели некую барышню, готовую взять на себя уход за десятью больными и обещающую их обязательно вылечить в короткий срок. Бедный мужчина воззрился на меня, как на идиотку. Ещё бы! Новость была подана в такой насмешливой форме, что он услышал в ней не только подвох, но и издёвку.

Я постаралась почтительно кивнуть и представилась по-нормальному:

— Елена Николаевна Орлова. А как вас по отчеству?

Мужчина удивился.

— Николай Николаевич… — проговорил он. — Буйнов.

— Очень приятно. Хотелось бы поговорить о вашей больнице. Узнать, с какими болезнями сталкиваетесь чаще всего…

Но меня прервали.

Высокомерный — его, кстати, звали Евгений Петрович — заявил:

— Давайте не будем задерживать ни вас, ни нас. Каких больных вы можете доверить Елене Николаевне?

Николай растерялся.

— Ну… я даже не знаю. Есть у нас вот некоторые с простудой, с лёгкими ранениями…

— Зачем же ей лёгкие? — возмутился молодчик с моноклем, которого, кажется, звали Антуаном — по-заграничному. — Барышня жаждет показать свои умения. Выберите ей кого посложнее.

Бедный Николай Николаевич совершенно смутился и замолчал.

И тогда вмешался третий доктор. Имени его я не запомнила, но выглядел он по отношению ко мне довольно-таки агрессивно.

— Пожалуй, мы должны выбрать их сами. Не так ли, господа? — сказал он.

Его тут же поддержали.

А Николай Николаевич побледнел, прекрасно понимая, что меня только что загнали в самую настоящую ловушку…

И они выбрали. Выбрали так, как я себе и представляла: самых безнадёжных, самых серьёзно больных людей. Бессовестно, презрительно и цинично. Они готовили для меня полное поражение. но я была готова к этому вызову.

В одну палату перевезли десять человек.

Перед тем как выставить предварительные диагнозы, я обошла их всех. Медленно, внимательно, не торопясь. Останавливалась у каждого ложа, задавала по нескольку коротких вопросов — о боли, о начале недуга, о том, что происходило до болезни. Слушала дыхание, проверяла пульс, вглядывалась в глаза. Иногда приходилось почти угадывать ответ по движению губ. Этот предварительный осмотр позволил мне составить первое представление о том, с чем предстоит бороться.

И картина оказалась тяжёлой.

Первым на себя обращал внимание мужчина примерно пятидесяти лет — он лежал полубоком. Лоб блестел от пота, дыхание было тяжёлым и сиплым. На мои вопросы он отвечал невнятно, будто пробираясь сквозь боль. Это была запущенная пневмония с воспалением плевры.

Неподалёку лежала женщина лет сорока — истощённая, словно её внутри жёг незримый огонь. Под глазами глубоко залегли тени, кашель звучал сухо. Не дай Бог туберкулёз!

Чуть дальше — юноша, совсем ещё мальчишка. В глазах испуг, в позе — растерянность. Нога у него была распухшая, тёмно-багровая, с запахом, который невозможно было перепутать ни с чем. На вопрос о ране он только пожал плечом: «поранился в драке». Гнойная инфекция, переходящая в гангрену.

Рядом дрожал мужчина лет тридцати — дрожал всем телом. Он путал слова, а когда я проверила пульс, сердце билось быстро и хаотично. Возможно даже заражение крови…

Ещё одна женщина, около тридцати пяти, страдала от страшной сыпи. Волдыри покрывали шею и руки, на лице проступили болезненные отёки. При каждом прикосновении она подавляла стон. Тяжёлый дерматит или сильная аллергическая реакция — неприятно, но не смертный приговор.

В углу сидел пожилой мужчина, которому могло быть лет семьдесят. Он опирался руками на колени, пытаясь вдохнуть глубже. В груди свистело, словно там застряла сломанная флейта. Это была тяжёлая одышка, возможно — обострённая астма.

На соседней койке лежала молодая женщина, хрупкая, почти невесомая. На её животе краснела плохо заживающая рана: края воспалены, температура повышена. Она отвечала спокойно, стараясь держаться достойно. Её случай тоже можно было исправить.

Ещё один мужчина, лет сорока, был бледен до серого оттенка. Губы обескровлены, дыхание слабое. Он жаловался на боль под рёбрами, но говорил так, будто привык терпеть. Всё указывало на язву с начавшимся внутренним кровотечением.

У дальней стены лежал тоненький мальчик лет десяти. Руки у него были ледяные, дыхание частое, губы пересохли. Он жаловался на резь в животе, говорил с трудом. Похоже на тяжёлое обезвоживание на фоне инфекции или отравления.

Последняя — женщина около тридцати, лежащая почти неподвижно. Взгляд стекленел, не задерживаясь ни на чём. На коже — странные тёмные пятна, не похожие ни на синяки, ни на сыпь. Пульс едва уловим. Диагноз был неясным: возможно, отравление, возможно — редкая болезнь, которую я пока не могла определить.

Именно два последних случая тревожили сильнее всего.

Но, глядя в их страдающие лица, поняла: я не позволю никому умереть, пока в моих руках есть хоть малейший шанс бороться.