Думай, Лена!

Пневмония у первого мужчины — тяжёлая, с плевритом, но я уже видела подобное. Хороший антибиотик широкого спектра спасёт ему жизнь. В сумке остались две упаковки сильного препарата, предназначенного как раз для таких случаев. Один уйдёт на него, другой придётся придержать — мало ли что.

Женщина с туберкулёзом… Тут сложнее. Для полноценного лечения нужны месяцы. Но у меня есть два вида антибиотиков, которые в моём мире дают заметное улучшение уже через неделю, особенно при правильном режиме. Не вылечу полностью, но улучшение будет настолько резким, что никто не посмеет назвать это случайностью. Если повезёт — температура спадёт уже на третий-четвёртый день. А там решим…

Мальчишка с гангреной… Я прикрыла глаза, подавив дрожь. Антибиотиками тут не отделаешься. Нужна операция, иначе он просто не доживёт до утра. Посмотрела на Николая Николаевича краем глаза. Сможет ли он? В состоянии ли провести операцию хотя бы на минимальном уровне? Есть ли у него инструменты, стерильность, помощники?

Тот выглядел растерянным, но в его глазах было что-то твёрдое — привычка к невозможным условиям. Если я подготовлю всё сама… если дам ему обеззараживающие растворы… если проконтролирую процесс…

Шансы есть. Маленькие, но есть.

Пациент с лихорадкой, переходящей в сепсис… Здесь нужны комбинации: антибиотик — да, но ещё и обильное питьё, которое я обеспечу с помощью раствора из сумки. Ему можно помочь, если начать немедленно.

Женщина с сильной аллергией — проще всего. У меня оставалось несколько антигистаминных препаратов и мазь. Две-три дозы, и она станет другим человеком уже завтра.

Пожилой с астмой… Я вспомнила про ингалятор в сумке. Один. Всего один. Запасной я оставила дома.

Чёрт.

Придётся использовать экономно, только в моменты приступов. А между ними — настой эвкалипта, дыхательные упражнения… и молитвы, если уж на то пошло.

Женщина с раной на животе — промывание, антибиотик, перевязки каждые четыре часа. Справлюсь.

Мужчина с язвой и внутренним кровотечением — есть специальные таблетки, уменьшающие кислотность, и порошок для остановки кровотечения. Если кровь ещё не хлещет фонтаном, а только сочится… я смогу стабилизировать его.

Мальчик с обезвоживанием — раствор электролитов у меня есть. Главное — поймать момент, чтобы он не вырвал всё обратно. Понадобится терпение.

И, наконец, самая тяжёлая — молодая женщина с тёмными пятнами на коже, с пустым, отрешённым взглядом.

Неясный диагноз.

Может быть отравление. Может быть редкая инфекция. Может быть поражение крови. Я не знала. И это бесило сильнее всего.

Для неё потребуется двойной запас сил, наблюдение каждый час и осторожность в каждом действии.

Я сжала кулаки.

Успех возможен. Даже для тех, кто кажется обречённым.

Но для мальчишки с гангреной нужна операция. И я снова повернулась к Николаю Николаевичу.

Он стоял, опустив плечи, будто заранее чувствовал, что его ждёт. Но глаза у него были честные. Полные усталости, но честные и исполненные силы. Уважаю таких.

Да. Этот человек работал здесь годами. Он видел такое, от чего любой столичный доктор убежал бы с криком. Если кто и сможет резать, стиснув зубы — так это он.

И, решив это, я выдохнула. Сомнения исчезли.

Осталась только задача. И моя клятва выиграть этот дурацкий вызов — любой ценой.

Я выдохнула, будто выбросила из себя последние остатки сомнений. Затем развернулась к лекарям, которые смотрели на меня с насмешкой, с предвкушением моего провала, и отчётливо произнесла:

— Я остаюсь здесь на неделю.

В кабинете повисло удивлённое молчание. Похоже, никто не ожидал, что я скажу это всерьёз. Надеялись, что проблею извинения и сбегу в теплое местечко.

— И раз уж я берусь за лечение, — продолжила ровным голосом, — мне потребуется нормальное ежедневное питание. Для себя и для тех, кто будет помогать. И, разумеется, перечень лекарств, которые господа… несомненно… пожертвуют больнице в достаточном количестве. Не так ли?

Я специально выделила последние слова — чтобы ударило и по кошелям, и по самолюбию.

Лекари переглянулись. Пара молодых сморщила носы, словно я предложила им вымыть полы собственными руками. Но отказаться они не могли — слишком много свидетелей, да и гордость не позволяла выглядеть мелочными.

Высокомерный медленно поднял подбородок, повернулся к коллегам и холодно произнёс:

— Вы всех пациентов запомнили, господа?

Те кивнули, не скрывая презрения.

Он перевёл взгляд на меня:

— Итак, барышня, ждём от вас результатов через неделю. Питание и лекарства будут, не сомневайтесь. Мы люди благородные — не бросаем нищих в беде.

Сказал он это с таким самодовольством, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Но я лишь спокойно кивнула. Они же, польстив себе и друг другу своими высокопарными словами, довольно улыбнулись и чинно удалились.

Николай Николаевич тяжело выдохнул и посмотрел на меня с укором.

— Зря вы, барышня… — покачал головой, — затеяли этот глупый спор. Просто признайте, что всё это не для вас. Вам не справиться! Я вам как доктор говорю!

У меня внутри вспыхнуло возмущение.

— Как доктор, — отчеканила я, — вы должны были хватиться за любую возможность спасти людей!

Он даже моргнул — будто я дала ему пощёчину.

— А сейчас… — я выпрямилась, собираясь с силами, — лучше расскажите мне, что у вас есть из лекарств.

Ответом мне было очередное изумление человека, не привыкшего к деятельным и решительным аристократам…

Лекарств у Николая Николаевича оказалось ничтожно мало. Я быстро составила их в перечень и поняла, что такими средствами не спасти вообще никого.

— Неужели вас никто не спонсирует? — спросила хмуро.

Мужчина пожал плечами и презрительно, досадливо скривился.

— Нищие никому не нужны. Лекари съезжаются сюда один раз в несколько месяцев, чтобы потом в отчётах написать об участии их клуба в жизни горожан. Как таковую помощь предоставляют лишь отдельные аристократы. Но на всех ее не хватает.

— А имена этих аристократов можно узнать? — осторожно поинтересовалась я.

Николай Николаевич без проблем выдал мне список. Я пробежалась по нему взглядом и поняла, что действительно — единицы. И среди них не нашлось ни Александра, ни Юрия Данилиных.

Ну что ж, неудивительно: так называемая «семья лекарей» лекарями на самом деле не была.

— Ладно. Что насчёт питания? Чем вы кормите больных?

Николай Николаевич выдохнул ещё более печально.

— В основном тем, что жертвуют люди среднего класса. Но их тоже, как кот наплакал. На самом деле мы в крайне бедственном положении.

— А вы пытались обращаться к князю? — я прищурилась.

— Туда не пробиться. Меня с моим статусом в княжеский дворец просто не пустят.

— Причём здесь статус? — изумилась я.

Мужчина горько усмехнулся.

— Вы живёте в своём собственном мире. Не представляете, как бедствует простой народ. Вам не понять тех препон и преград, которые существуют в мире. Лучше бы вы ехали к себе обратно, барышня…

Он отмахнулся от меня и отошел к окну.

Честно говоря, стало немножко обидно. Но я заставила себя вспомнить тот факт, что он не знает, кто скрывается в «шкуре» графини Елены Николаевны — обычный медик, через которого прошли тысячи людей. Я прекрасно знаю, что такое нищета, бедность, нужда. Всякое в жизни было.

Поэтому решительно произнесла:

— Что ж, я готова помогать вам. И не единожды, а регулярно. Попробую пробиться к князю. Может быть, удастся договориться с ним.

Николай Николаевич развернулся и посмотрел на меня с изумлением.

— Вы можете попасть к его светлости? Но как это возможно?

Я улыбнулась.

— Не смотрите ни на мой возраст, ни на внешний вид. Негоже судить человека по его облику.

Закончив на этом, я потянулась к своей сумке.

А вот теперь — проверим, хватит ли у меня лекарств, чтобы поднять на ноги своих десятерых самых важных пациентов…