— Ох, страшно мне, Федька, — посетовал второй. — Как бы потом головы не сложить.

— Да что ты мямлишь, как баба! — рассердился первый, и я наконец поняла, кто это. — Если найдём что-то стоящее, можно просто уйти из дому. Будем жить припеваючи и про ведьму забудем. Неужели ты всю жизнь хочешь на неё горбатиться?

— А если проклянёт? — не унимался собеседник.

— Да не проклянёт! Силушку свою ведьмовскую потеряла. Добрейшей души человек стала — всех лечит, всех любит. Не кричит, не проклинает, не бьёт, не наказывает. Благодать, а не хозяйка! Ну давай, решайся. Всё-таки предлагаю завтра.

— Хорошо, подготовимся. Можно даже на случай больших богатств сразу вещички собрать и умотать отсюда подобру-поздорову.

«Вот дураки, — подумала я, — болтают о таких вещах посреди коридора. Совсем распоясались, расслабились. Воры, значит, грабители, а я всё сетую на всяких там Юрьев… Да тут своего ворья полон дом!»

Что же мне делать?

Единственную пользу, которую они мне принесли, — это намекнули о каких-то комнатах, где может храниться что-то ценное. А значит, нужно действовать быстро и решительно.

Я тихонько развернулась и, крадучись, начала спускаться вниз. Прошмыгнула через холл, свернула в нужный коридор. Я уже знала, что в конце находятся комнаты, где ночуют несколько оставшихся после эпидемии солдат. Остальные, как говорила Варька, разбежались кто куда.

Солдаты, конечно, были хилые, но выглядели верными. Главенствовал над ними дядька Митрофан — крупный, усатый мужик, который сразу пришёлся мне по нраву. Вот к нему-то я и направилась посреди ночи.

Митрофан открыл дверь не сразу. Но когда это наконец случилось, он стоял с закрытыми глазами и слегка пошатывался.

Я кашлянула, чтобы он наконец проснулся, и мужчина хрюкнул, открыв один глаз. Увидев же меня, побледнел как призрак, и едва не рухнул на колени от страха.

— А ну, возьмите себя в руки! — грозно сказала я. — Тут дело важное, а вы всё штаны протираете своим «коленоприкладством»…

Мужчина окончательно проснулся и замер передо мной, как перед грозным военачальником. Судя по всему, инстинкты, привитые прежней хозяйкой этого тела, работали отменно: слуг в доме она держала в ежовых рукавицах.

Мне нужно было извлечь урок и распоясавшихся воспитать. Я изложила то, что слышала в коридоре, объявила имя того, кто затеял воровство, и приказала немедленно схватить этих двоих, отправив в темницу, которая, как мне было известно, здесь имеется.

— Завтра проведём воспитательную работу, — заявила я в заключение.

У мужчины глаза полезли на лоб. Что он там нафантазировал — не знаю, но я ушла от него вполне удовлетворённая произведённым эффектом. Нет, методами прежней Елены Николаевны я пользоваться не собираюсь, но показательную порку устроить придётся. В этом мире, как я убедилась, слуги не будут уважать господ, если те слишком мягкотелы… Мне нужно соблюдать баланс — и тогда ворья в поместье уменьшится в разы.

Юрий Александрович, сбитый с толку словами Григория, решил, что должен посмотреть призрачной Елене Николаевне в глаза самостоятельно и разоблачить всю эту чушь. Понятно, что впечатлительный слуга напридумывал глупостей, но они всё равно теребили душу.

Значит, она, невестушка, жива…

Радоваться этому факту не получалось. Что ж, Юрий Александрович дал себе слово: если она выживет — он разорвёт помолвку, даже если лишится чего-то важного. Даже если отец от него откажется, и Юрий Александрович попадёт в немилость к князю, он сделает это!

Свадьбы не бывать! Он поедет и объявит Елене Николаевне об этом в лицо, окончательно поставив точку.

Надо же, какая живучая! Ничто её не берёт — даже невесть откуда взявшаяся эпидемия.

Тяжело выдохнув, аристократ засобирался. Взял с собой только Григория. Да и его не хотел брать, но кому-то ведь нужно будет присмотреть за лошадьми: в доме этой ненормальной даже конюхам доверять нельзя.

Наконец, через пару дней Юрий Александрович выехал в путь. Всю дорогу думал о том, как сейчас повстречается с этой мегерой. Как вновь увидит её искажённое самодовольной гримасой лицо, услышит торжествующий смех, как она будет насмехаться над ним и утверждать, что их помолвка не может быть разрушена.

Ему было противно даже вспоминать о ней. Миниатюрная блондинка с кукольным лицом в его глазах казалась просто отвратительной. Юрий Александрович мог бы сказать, что ненавидит её — хотя никогда не думал, что однажды познает это чувство глубокой, всепроникающей ненависти.

Наконец, они с Григорием остановились на холме, откуда открывался вид на владения жестокой графини, и можно было рассмотреть, что творится во дворе.

А во дворе её была целая толпа. Юрий Александрович прищурился, прикрыв рукой глаза от слепящего осеннего солнца.

Что там происходит? Как много слуг! Значит, все выжили.

Разглядел он и то, что слуги собрались вокруг небольшого участка двора, куда вскоре вывели двух прислужников. Оба были оголены до пояса — в такой-то холод! А следом из здания вышла сама Елена Николаевна — в длинном светлом плаще с капюшоном на голове. Она выглядела грозно.

— Вон она, вон она, плывёт! — вскричал Гриша. — Она призрак! Посмотрите!

Юрий Александрович раздражённо шикнул на него:

— Хватит выдумывать! Ты что, слепой? Она идёт собственными ногами! Никакой она не призрак! Жива-живёхонька!

Григорий прикусил язык, а Юрий Александрович вглядывался в происходящее дальше.

И когда эта змея подколодная вдруг вынула из-за пояса кнут, по его телу пробежали мурашки запоздалого понимания. Экзекуция. Ведьма снова за своё!

На сей раз он не будет стоять в стороне! На сей раз он придёт вовремя и выскажет ей в лицо всё, что думает.

Юрий Александрович пришпорил коня и начал стремительно спускаться с холма вниз…

Фёдор и Максим, слуги-воры, дрожали от страха и холода. Я повелела вывести их во двор раздетыми до пояса — лупить же по спинам будут. Да и для устрашения остальных пришлось так поступить, ведь проходимцы создавали весьма жалкое впечатление, доказывая остальным, что воровать у хозяйки — себе дороже будет.

Упав на колени, они начали умолять меня о снисхождении: мол, мы ни в чём не виноваты, кто-то на нас донес, а это всё клевета, мы верные, белые и пушистые. Я криво усмехнулась — специально, чтобы показать свое равнодушие к их мольбам.

— Знаете, кто донёс на вас? — спросила я. Они оба испуганно мотнули головами. — Это я донесла, — улыбнулась хищно. — Потому что собственными ушами всё слышала. Ах, значит, я ведьма? Ах, значит, у меня можно красть, потому что я якобы стала мягкотелой? Неужели новая хозяйка вам не по нутру? Хотите вернуть старую? Соскучились, наверное??? Что ж, получайте!

В тот момент вороватое мужичьё взвыло: выли, они как побитые собаки, хотя ещё никто их не наказывал. Бросались мне в ноги, умоляли, рыдали, буквально ползали по земле.

Смотреть на это было неприятно — чисто по-человечески. Люди не должны так пресмыкаться. Но другой мир, другие порядки, другое мышление. Как я убедилась, будет лучше, если они немного пострадают: иногда помощь — это причинение некоего дискомфорта во имя воспитательных целей…

— Ваня, — обратилась я к одному из кузнецов, — давай! Надо немножко воспитать товарищей. Потом будут «спасибо» говорить за гуманизм…

Я передала громиле-кузнецу кнут; он бесстрастно взял его. Остальные слуги, свидетели происходящего, замерли, задержав дыхание. Ваня размахнулся и хлестнул Фёдора по спине; тот завыл от боли и буквально повалился наземь.

Я поморщилась. Не очень-то приятно, — признала я и показала Ване рукой знак, чтобы бил полегче. Потом отсчитала пальцами — ну раза три максимум.

Мне ужасно не хотелось прибегать к таким методам. Но по-другому здесь не выходило: люди либо подчиняются, либо бунтуют, если посчитают подчинение ненужным. Пусть это будет урок — и для воров, и для остальных: правила в поместье теперь другие.