— Это ваша сестра?

Я снова кивнула.

— Может, стоит вызвать скорую?

Покачала головой.

— Нет. Сейчас пройдёт. Она… не впервые так.

Да, обмороки у Маши были и раньше. Подводило давление — падало без предупреждения, приводя к такому эффекту. Я настаивала на обследовании, но сестра категорически не хотела в больницу…

Что ж, теперь не буду настаивать. Наши связи порваны. Навсегда…

Боже,а что потом? Что мне делать, когда она очнётся? Как снова смотреть ей в глаза? Как выдержать очередной виток Машиного театра, Машиных слёз, Машиного «Катюша, прости»?

Сидеть рядом с ней, держать в руках компресс, отжимать ткань и при этом чувствовать, как будто кто-то снова вставил в твоё сердце нож, да ещё и поворачивает лезвие — это было слишком.

Я почувствовала, как моё дыхание сбилось, и подняла взгляд на Вячеслава. Он всё ещё сидел в том же положении, с сострадательным выражением лица.

Я опустила глаза, не в силах выдерживать ни его взгляда, ни эту тишину, натянутую, как проволока. Но ничего не ответила. Не хотелось произносить ни одного слова. Ни подтверждать, ни оправдываться.

Молодой человек всё понял.

— Ничего не говорите, — негромко произнёс он после паузы. — Видимо, это болезненная тема.

Задержал взгляд на моём лице, будто хотел сказать ещё что-то, но сдержался. Потом мягко добавил:

— Могу ли я ещё чем-то помочь?

Я кивнула, почти не глядя на него:

— Да… Вызовите, пожалуйста, такси.

Он не стал задавать вопросов. Просто коротко кивнул в ответ, развернулся и вышел во двор звонить.

Когда мы остались с Машей в гостиной вдвоём, воздух вокруг нас как будто сгустился. Стал вязким, как перед грозой. Я выпрямилась, сдерживая дрожь, и холодно, чётко произнесла:

— Можешь больше не притворяться. Твои ресницы дрожат.

Маша тут же распахнула глаза и резко присела. Глаза были красными, воспалёнными — видимо, от слёз. Но плакала она от раскаяния или от страха оказаться мной отвергнутой? Я уже не могла — и, кажется, не хотела — разбираться.

Смотрела она на меня с трагической, отчаянной мольбой. Глаза как у заблудившегося щенка, которого выкинули на улицу.

— Думаю, объяснять ничего не требуется, — сказала я сухо. И, не дожидаясь её ответа, добавила: — Сейчас приедет такси. Ты отправишься к себе на квартиру.

— Нет, Катя! Нет!!! — взвизгнула она почти по-детски, соскользнула с дивана и кинулась ко мне, вцепилась мне в ноги, как будто я была её единственным спасением. — Не прогоняй меня! Я без тебя жить не могу!

Я смотрела на неё сверху вниз, и в груди всё сжималось. До тошноты. Потому что я помнила, как мы делили одну кровать в детстве, как она прижималась ко мне, когда боялась грозы, как я защищала её от дворняг и соседских мальчишек. Я помнила — и всё равно процедила сквозь зубы с презрительной усмешкой:

— Надо было подумать о последствиях до того, как ты легла с моим мужем!

Господи, если бы нас сейчас видели родители… Их сердца были бы разбиты…

Я кое-как отцепила от себя это хнычущее, сопливое существо, которое держалось за меня, будто за последнюю соломинку. И именно в этот момент послышалось смущённое покашливание. Вячеслав стоял на пороге, явно не зная, как себя вести.

— Простите, — произнёс он тихо, с неловкой ноткой в голосе.

Я обернулась. И тут же ощутила, как во мне вскипает стыд. Как всё это выглядит со стороны? Холодная стерва, которая бессердечно прогоняет заплаканную девочку? Строгая, ожесточённая, не готовая простить несчастную???

Ну и пусть. Плевать. Пусть хоть весь мир осуждает меня. Пусть все отвернутся. Я согласна!

Пусть меня называют жестокой, черствой, равнодушной. Но я не могу простить такого чудовищного предательства.И никогда не смогу.

Вячеслав отвёл глаза и сдержанно сказал:

— Такси приедет через десять минут.

И ушёл. Но не к себе, а просто — во двор. Будто желал побыть здесь до победного конца.

Господи… Он меня поддерживает? Правда? Он — чужой человек, по сути, с которым мы знакомы всего ничего…

Эти мысли вдруг с силой пробили мою внутреннюю оборону. По лицу тихо, беззвучно, как тёплый летний дождь, потекли слёзы. Не от жалости к Маше. Не от боли, даже. А от того, что кто-то оказалсяна моей стороне .

Пришлось отвернуться, чтобы Маша не увидела этих слёз…

Глава 11 Предложение от соседа…

Я поспешно вытерла слёзы и, не поворачиваясь, бросила через плечо:

— Маша, уходи. Если ты не уйдёшь, я засуну тебя в такси силой!

Сестра всхлипнула и начала рыдать.

— Ты не понимаешь, Катя, — сквозь рыдания говорила она. — Я… я имею с тобой такую эмоциональную связь, которую невозможно порвать. Я не могу находиться одна. Мне крышу сносит…

Я слушала её и искренне недоумевала. Мы могли не видеться неделями — и у неё всё было в порядке. А тут вдруг появилась «эмоциональная связь»? Что же это за связь такая, если она не помешала ей уничтожить меня?

Я повернулась к ней.

— А эта твоя «связь» там случайно к совести не взывала, когда ты чужую семью разрушить собралась, а? — процедила сквозь зубы.

— Просто… просто у тебя всегда было всё лучшее! — Маша поднялась на ноги, и её глаза тоже засверкали. — Ты всегда была лучше меня! В тебя влюблялись парни, которые нравились мне. В тебя влюбился Димка из-за второго подъезда, хотя он был младше тебя на три года. Ты получила работу, о которой я могу только мечтать. Ты лучше меня училась в школе, и учителя тебя обожали… А я… а я… У меня не получалось! Я пыталась быть как ты! Мы всё-таки сёстры… Я пыталась построить свою жизнь по-другому, но эта связь с тобой — она невыносима! Она тормозит меня!

Я смотрела на сестру, впервые в жизни допуская мысль, что она нуждается в психологической помощи. Такого бреда я ещё не слышала.

— Маша, — произнесла холодно, — я не хочу обсуждать подобные глупости. Ты сделала свой выбор. Я ушла. Ты забрала у меня мужа — теперь и занимайся им сама! Он мне больше не нужен…

— Ты жестокая! — взвизгнула сестра, гневно топнув ногой. — Ты всегда думала только о себе!

Я вытаращилась на неё в ошеломлении.

Это я-то думала только о себе??? Я ведь всегда отдавала ей лучшее во всём. Себе толком ничего не покупала — лишь бы Машу одеть, лишь бы она чувствовала себя на уровне. Чтобы никто не смеялся, не обзывал её нищенкой. Всё самое лучшее — ей. Даже квартиру в итоге подарила!

У меня не нашлось слов, чтобы всё это высказать. Когда снаружи раздался сигнал машины, я процедила сквозь зубы:

— Уходи.

Её губы задрожали. Она смотрела на меня с обидой и негодованием, которых я не могла понять. И всё внутри скручивалось от ответного чувства. Тогда она схватила свою сумочку со стола и рванула к выходу так резво и бодро, будто и не падала в обморок вовсе. По дороге потянула за собой чемодан на колёсиках. Едва не сбила с ног Вячеслава и резко открыл калитку. Запрыгнула в такси и уехала прочь, оставив после себя только ненавязчивый аромат духов…

Я подошла к воротам — опустошённая и раздавленная.

Что вообще происходит? Что за монстра я вырастила — и даже не заметила этого?

…Славик не стал мозолить глаза. Помог закрыть ворота, завёл меня в дом — я находилась в какой-то прострации. Сказал, что мне нужно отдохнуть, и ушёл. Весьма благоразумно и вовремя, потому что мне отчаянно нужно было побыть одной.

Она всё-таки сделала это. Снова вывернула мою душу наизнанку. Растоптала едва проклюнувшиеся ростки спокойствия. Превратила пребывание в этом месте из чего-то прекрасного и исцеляющего — в нечто жгучее и болезненное.

Маша, неужели у тебя совсем нет совести?

Завалилась спать в тот же час. Просто вырубилась — проспала до самой ночи и не хотела вставать. Не видела смысла. Но естественные потребности заставили встать и пойти в уборную. Пыталась читать книгу — но мысли разбегались. Включила телевизор — показывали только чушь, от которой становилось тошно. Я чувствовала, что сейчас взвою.