Я выдохнула. Медленно, тяжело. Закрыла глаза. Открыла их снова.

— Пожалуйста, — сказала тихо. — Просто дайте мне отгулы. Я в них нуждаюсь. Очень. Пожалуйста.

Кажется, он понял. Без подробностей, без лишних слов. Просто кивнул, встал, пошёл к сейфу с документами и быстро что-то там заполнил.

— Даю неделю, — сказал торжественно. — Езжай куда-нибудь. На море, в горы — не знаю. Главное, проветрись. На тебе лица нет. Мы тут недельку как-нибудь без тебя. Но учти: возвращайся.

Я машинально кивнула, взяла документы и вышла.

До вечера дорабатывала, как в тумане.

Толком ничего не ела — еда не лезла в горло. Ни кофе, ни вода, ни бутерброд в тот день во рту так и не побывали.

С каждым часом приближение вечера становилось всё более изощренной пыткой.

Телефон был выключен. Я нарочно отключила его ещё ночью. Для рабочих дел у меня был отдельный, служебный. А этот… вызывал отвращение, потому что на главном экране у меня высвечивались всего два контакта — Маши и Егора. Двух самых родных… предателей.

Когда наконец включила, он начал вибрировать, как сумасшедший. Пятьдесят пропущенных от сестры. Два от мужа.

— Да чтоб вас… — вырвалось у меня громче, чем хотела. Коллега с соседнего стола уставился в изумлении — он от меня ни разу не слышал ни одного грубого слова.

Я поднялась. Медленно, будто внутри были не кости, а песок. Начала собирать сумку.

— Катя, что-то случилось? — спросили окружающие тревожно.

— Всё в порядке, — выдавила из себя. — Увидимся через неделю.

Меня засыпали вопросами, но я не ответила ни на один. Просто вышла.

А теперь — самое сложное.

Вернуться в тот ад.

Собрать вещи.

Вещей, если честно, было немного: тряпки, книги, предметы быта… Куда их вывозить — непонятно.

Когда подошла к дому, стояла некоторое время у подъезда. Смотрела на него, как на пыточную камеру. Потом разозлилась.

И на этой злости, как на допинге, рванула вперед.

Маши не было. Слава Богу.

А вот Егор…

Он как раз вышел из ванной. В одних шортах. Брился. Грудь — голая, и, кажется, подкачанная. Брюшко стало меньше. Даже волосы на груди сбрил. Наверное, Машка попросила.

Меня затошнило.

Рванула в ванную, но спазм не дошёл до конца. Только дрожь и судороги остались.

— Катюш, ты как? — такое обращение заставило замереть на месте.

Катюша??? От звучания имени в такой форме теперь воняло грязным предательством.

Я отдышалась и вышла из ванной. Егора стоически проигнорировала и, не сказав ни слова, прошла в спальню, достала чемодан, начала собирать вещи.

Он подошёл сзади, положил руку на плечо.

Я оттолкнула её с яростью.

Развернулась.

— Не смей прикасаться ко мне! Не смей! Даже стоять рядом с тобой противно до невозможности!

Он поджал губы. Недовольно. Как капризный мальчишка, у которого забрали игрушку.

— Гордячка, — бросил злобно.

И в этот момент мне захотелось его ударить.

По-настоящему.

Серьёзно.

Чем-нибудь тяжёлым.

Чтобы он запомнил.

Чтобы никогда не смел прикасаться ко мне после случившегося.

Чтобы забыл, что я когда-то была его женой…

Развернулась и отчеканила:

— Я подаю на развод! Если ты не согласен, добьюсь его через суд! И не смей больше называть меня по имени!

— А как тебя величать? — съязвил Егор раздраженно. — Великой Императрицей Екатериной?

— Екатерины Ивановны будет достаточно… — процедила я сквозь зубы и больше не сказала ни слова, продолжая собирать вещи…

Глава 4 Сама виновата…

Я поставила чемодан в центр комнаты и, не оглядываясь на Егора, принялась яростно вытаскивать из шкафа одежду. Всё подряд — платья, джинсы, футболки, куртки — летело в чемодан, как будто само стремилось выбраться отсюда, из этой пропитанной ложью квартиры, где стены ещё хранили отголоски предательских слов. Мне не нужно было ничего сортировать или складывать аккуратно — мне нужно было просто исчезнуть. Исчезнуть как можно скорее.

Когда с одеждой было покончено, я подошла к книжным полкам. Там стояли мои сокровища — десятки томов, многие из которых я берегла, как память о самых счастливых днях своей жизни. Аккуратно, почти с благоговением, стала снимать книги с полок, чувствуя, как с каждой страницей, с каждым корешком отрываю от себя часть прежней жизни. Второй чемодан наполнялся быстро — книги не щадили места, занимали пространство, будто тоже хотели со мной, прочь, подальше от гнили и лжи. Но когда я дошла до нижней полки, остановилась. Там стояла особенно ценная коллекция — подарок от Егора на нашу пятую годовщину. Дорогие, кожаные издания, вручённые однажды с помпой и фальшивой нежностью.

Я посмотрела на них. Потом медленно выпрямилась. Нет. Эту коллекцию я не возьму. Пусть остаётся. Пусть гниёт здесь, как и всё, что между нами было.

Сзади послышался язвительный голос:

— Что же ты не берёшь? Не помещается? На своей гордости не дотащишь?

Я обернулась медленно, без резких движений, словно разворачивалась к ничтожеству, не стоящему даже капли моей злости. Посмотрела на мужа с таким холодом, что, кажется, воздух между нами застыл.

— Помнится, ты мне эту коллекцию подарил, — произнесла тихо, нарочито спокойно. — Мне противно будет её видеть.

На лице Егора мелькнуло что-то тёмное, злобное. Он шагнул ко мне, остановился вплотную, да так, что я почувствовала его тяжёлое дыхание на своём лице.

— Знаешь что, Катька, — прорычал он, — да пошла ты лесом! Думаешь, ты у нас такая вся из себя жертва? Думаешь, белая и пушистая, а мы с Машей — звери? Да это всё из-за тебя! Да и если бы ты была нормальной, разве стал бы я искать другую женщину?

Я не пошевелилась. Просто скрестила руки на груди, глядя ему в лицо.

— А-а, значит, искал? — проговорила медленно, будто смакуя каждое слово. — Был в активном поиске и нашёл? Нашёл мою сестру? А не мог найти кого-то, кто не был частью моей жизни? Ты, кобель, не просто предал! Ты отнял у меня самое дорогое!

Последние фразы я прокричала ему с откровенной ненавистью.

Егор тоже заорал, сорвавшись:

— Вот, вот! Самое дорогое у тебя — что угодно, но не я! Не муж, который тебя столько лет кормит! А ты? Что ты сделала этакого, что тебя стоило ценить? Себя запустила, из дома пропадала, на работе ночевала! Даже ребёнка не родила, хотя знала, как я хотел сына!

Я замерла. Мир сжался до одной точки. Потом сорвалась с места и влепила ему пощёчину с такой яростью, что рука загудела.

— Не смей говорить так, подонок! — выкрикнула я. — Не смей упрекать меня в том, в чём сам был бессилен помочь! Я тоже хотела ребёнка! Тоже мечтала! Но не дано нам было! И ты прекрасно это знаешь!

Он вдруг ухмыльнулся, как будто всё это время ждал именно этой реакции, этой вспышки боли.

— Ну вот, живая, — процедил он. — А теперь давай по-человечески поговорим. Ну прошу, услышь меня наконец!

Я вдруг ясно поняла: он специально выводил меня на эмоции. Хотел, чтобы я сорвалась, чтобы снова стала уязвимой, слабой, чтобы он мог управлять мной, как раньше, выжимать из меня реакции, вить верёвки. Всё это было не про любовь, не про раскаяние — только про контроль. Придурок! Он ничего не понял.

Я выровняла дыхание, взяла себя в руки. Внутри щёлкнуло — всё, хватит.

— Нам не о чем говорить, — бросила ледяным тоном и отвернулась, продолжая собирать оставшиеся вещи.

Он продолжал орать, пытался вновь подойти, схватить за руку, затормозить, но я была уже недосягаема. Стала ледяной глыбой, от которой отскакивали слова и руки.

Когда чемоданы были готовы, я направилась к выходу. Он попытался встать у двери, но я молча толкнула его плечом. На пороге остановилась, обернулась и бросила:

— Завтра подаю на развод. Советую не сопротивляться. Прощай.

Он заорал что-то мне вслед, но я уже не слушала. Спустилась по лестнице, вышла из подъезда, и, оказавшись на улице, вдруг ощутила: это конец. Я вижу этот дом в последний раз. Эта страница жизни рвётся, рвётся с болью, с кровью и агонией. И это правильно.