Он слегка улыбнулся, впервые без напряжения, почти мягко.

– Значит, я нарушил твои границы?

– Да. Нет. Просто… мне нужно привыкнуть.

– Привыкай, – он шагнул под струи воды, и капли заиграли на его коже, как ожившие звёзды. – Я не собираюсь прятаться.

София молча вышла, прислонилась к стене. Сердце билось неровно, а в голове крутился один вопрос: «Почему его естественность так сильно задевает за живое?»

Из‑за двери доносился шум воды и его низкий голос, он что‑то напевал, мелодию без слов, древнюю и странную.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Запах леса и смолы всё ещё витал в воздухе как напоминание, что рядом не человек, а дракон. И это было… волнующе.

Ксоргхарин вышел из ванной влажный, облачённый лишь в полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. От его кожи всё ещё поднимался лёгкий пар, а в воздухе витал терпкий, нечеловеческий аромат, смесь лесной хвои, разогретого камня и густого привкуса застывшего времени и вечности.

София замерла в проёме двери. Сердце пропустило удар, потом застучало чаще. Тепло разлилось по шее, коснулось щёк. Она попыталась сосредоточиться на деталях, на каплях воды на плечах, влажном блеске волос, но взгляд сам скользил дальше, впитывая линии тела, которые не укладывались в привычные представления о человеческой анатомии.

«Это не влечение, – мысленно одёрнула она себя. – Это научный интерес». Но ладони предательски вспотели, а голос, когда она заговорила, прозвучал выше обычного:

– Моя очередь.

Не дожидаясь ответа, она скользнула в ванную и закрыла дверь. Прислонилась к прохладной плитке, сделала глубокий вдох. Запах, его запах, проникал под кожу, оставляя странное, тягучее послевкусие.

«Неизвестное всегда возбуждает», – мелькнула мысль. И это раздражало больше всего.

***

Когда София вышла из ванной, Ксоргхарин расслабленно лежал на кровати, но с особой настороженностью, которая никогда полностью не покидала его. В руках он вертел пульт от телевизора, изучая его с сосредоточенностью биолога, рассматривающего неизвестный экземпляр.

Она подошла и присела на краешек кровати, осторожно взяла пульт из его рук.

– Это интерфейс для взаимодействия с мультимедийным приёмником, – начала она, стараясь говорить ровно, по‑научному. – Видишь эти сенсорные кнопки? Каждая из них – триггер для определённой команды. Например, эта, – она коснулась круглой клавиши с символом питания, – инициирует запуск системы. А эти, – указала на цифровые кнопки, – служат селектором каналов, то есть фильтрами для выбора частотного диапазона.

Ксоргхарин внимательно следил за её пальцами, чуть наклонив голову.

– А эта кнопка с треугольником? – спросил он, указывая на «play».

– Активация воспроизведения. Она запускает декодирование видео и аудиосигнала, передаваемого через цифровой поток.

Он помолчал, затем медленно произнёс:

– Я тебя часто не понимаю.

София замерла. В его голосе не было раздражения, только чистая, почти детская констатация факта. Она вдруг осознала: перед ней не студент, которому можно вывалить терминологию, а существо из иного мира, для которого даже базовые концепции человеческой техники – terra incognita.

Она мягко улыбнулась, отложила пульт.

– Прости. Я забываю, что для тебя это всё в новинку. Давай проще: эта кнопка – «включить», эти – «переключить на другой канал», а эта – «запустить фильм или музыку».

Ксоргхарин кивнул, но в глазах всё ещё читалась лёгкая растерянность.

– Почему так много действий для одного результата? Почему нельзя просто… пожелать увидеть что‑то?

– Потому что наш мир работает не на волеизъявлении, а на причинно‑следственных связях, – пояснила она. – Мы создаём инструменты, которые требуют физического взаимодействия. Мозг посылает сигнал руке, рука нажимает кнопку, устройство обрабатывает команду. Это цепочка, ограниченная законами физики и эргономики.

– Ограниченная, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Значит, несовершенная.

– Эффективная, – поправила она. – Мы адаптируемся к ограничениям, чтобы достигать результата. Это основа технологического прогресса.

Он задумчиво повертел пульт в руках, затем нажал кнопку питания. Телевизор включился с тихим щелчком и мягким свечением экрана.

Ксоргхарин резко подпрыгнул на кровати, инстинктивно отпрянув. Его глаза расширились, но не от страха, а скорее от неожиданности.

София не сдержала смеха. Звонкого, лёгкого и такого искреннего, какого не было уже целый год. Она даже прикрыла рот рукой, но смех всё равно вырвался наружу, тёплый и настоящий.

– Что смешного? – спросил он, но в голосе не было раздражения, лишь любопытство.

– Ты… – она перевела дух, пытаясь успокоиться. – Ты как ребёнок, впервые увидевший огонь. Это… мило.

Он приподнял бровь, явно не понимая, почему «мило» – это хорошо.

София обошла кровать, потянулась к выключателю. Комната погрузилась в полумрак, лишь экран телевизора отбрасывал на стены призрачные блики.

Она легла в кровать, натянула одеяло до плеч. Ксоргхарин остался сидеть рядом, всё ещё держа пульт в руке.

– Ксоргхарин, – позвала она тихо. – Расскажи мне о своём мире.

Он помолчал, взвешивая слова, затем заговорил. Голос его был низким, размеренным, с едва уловимыми модуляциями, которые то поднимались, то опускались, создавая почти гипнотический ритм. Он рассказывал о землях, где воздух гуще, о лесах, чьи деревья тянутся к небу, как живые башни, о небе, где звёзды горят ярче, а тени имеют вкус и запах.

София слушала, постепенно расслабляясь. Её дыхание стало ровным, веки отяжелели. Она пыталась сосредоточиться на его словах, но они сливались в тёплую, убаюкивающую мелодию.

Последнее, что она услышала, прежде чем погрузиться в сон:

– …и там, где ты видишь только свет, мы видим десять оттенков тьмы.

Её ресницы дрогнули, губы тронула полуулыбка. Она уснула, спокойно, чувствуя не одиночество, а присутствие чего‑то… иного. Чего‑то, что не нужно было понимать, а лишь достаточно было просто быть рядом.

Они сели в машину. За окном медленно разгорался рассвет бледно‑розовый, с прожилками сиреневого. София потянулась к панели управления и спросила:

– Можно включить музыку? Надоело ехать в напряжённой тишине.

Ксоргхарин кивнул, не возражая. Экран мультимедийной системы вспыхнул, заиграла плавная мелодия, она необычно переливалась, как ветер в невидимых колокольчиках.

Он замер, прислушиваясь. Брови слегка приподнялись.

– Это… не похоже на другие звуки вашего мира, – произнёс он наконец. – Кажется лес поёт на другом языке.

София улыбнулась, подпевая тихо, почти про себя. Ксоргхарин наблюдал за ней: за тем, как её пальцы отбивают ритм на колене, как глаза на мгновение закрываются, когда мелодия набирает высоту. В этом было что‑то завораживающее не магия, а простота, которую он не умел назвать.

– Почему ты не можешь полететь? – вдруг спросила она, не отрывая взгляда от дороги.

Он помолчал, подбирая слова.

– Моё тело помнит небо. Но здесь… – он провёл ладонью по воздуху, ощупывая невидимые преграды, – нет ветра, который меня поймёт. Нет пространства, где я могу стать собой.

София кивнула. Ей не нужны были объяснения, только признание того, что его природа заперта не цепями, а самим устройством этого мира.

– А что тебе снилось сегодня? – неожиданно спросил он.

Она задумалась.