Вокруг – странные, угловатые строения, тянущиеся вверх – шипы, пронзающие небо.

Между ними – металлические ленты, по которым двигались блестящие коробки.

Звуки – резкие, искусственные, без мелодии природы.

Он сделал шаг вперёд, и под ногами хрустнул странный белый порошок – не снег, не соль, а что‑то чуждое, мёртвое.

Ветер донёс запах чего‑то синтетического, отравляющего, а не леса, не реки.

Ксоргхарин поднял голову, глядя на небо.

«Это не мой мир», – понял он. – «И я не знаю, как вернуться домой».

Но одно он знал точно:

Они заплатят.

Глава 8. Чужой мир.

Ксоргхарин шёл сквозь город. Он был высокий, нечеловечески высокий, с прямой, почти гордой осанкой. Его фигура возвышалась над толпой, как одинокая скала среди беспокойного моря людских голов. Он был иным, и это читалось в каждом движении, в каждом повороте головы, в холодном блеске глаз, не скрывающих своей чуждости.

Город оглушал.

Он шумел непрерывно, яростно и хаотично. Незнакомые звуки наваливались со всех сторон: пронзительный визг, от которого закладывало уши; глухой рокот, точно где‑то глубоко под землёй ворочался неведомый зверь; резкие, лающие выкрики, лишённые всякой мелодии; шуршание, скрежет, хлопки – всё сливалось в единый, давящий на разум гул. Ксоргхарин невольно сжимал челюсти: этот шум не имел ритма, не нёс в себе ни капли гармонии, лишь бесконечный, раздражающий хаос. Он пытался выделить хоть что‑то знакомое, но тщетно. Здесь не было пения птиц, не было шелеста листвы, не было голоса ветра.

Он вонял – резко, противно, удушающе. Запах чего‑то горелого, едкого, металлического смешивался с кислым духом пота, прогорклым жиром из неизвестных ему источников, гнилью из скрытых расщелин, сыростью тёмных углов и резким, режущим ноздри духом неизвестных веществ. В ноздри бил смрад разлагающихся остатков, плесени, старых тряпок, липкого, холодного вещества, чьё название он не знал и не мог даже вообразить. Воздух был тяжёлым, пропитанным ядом, и каждый вдох обжигал горло, оставлял на языке привкус металла. Он то и дело морщился, пытаясь дышать реже, но запахи проникали всюду, словно хотели вытравить из него память о родных ароматах… о свежести горных лугов, о терпком запахе древесной коры, о сладковатом дуновении цветущих полей.

Город был мёртвым – в самом страшном, глубинном смысле. Здесь не было дыхания жизни. Всё вокруг казалось искусственным, выхолощенным, лишённым души. Даже зелень, редкие, странно изогнутые растения в каменных углублениях, чахлые побеги у серых стен, выглядела так, как если бы их насильно впихнули в этот мир, чтобы скрыть его истинную сущность. Ни одна травинка не шелестела под ветром, ни один цветок не источал аромат. Всё было неподвижным, застывшим, казалось нарисованным на огромной серой картине.

И людей было слишком много.

Они текли по улицам, как река, плотная, неумолимая. Лица мелькали одно за другим – усталые, раздражённые, равнодушные. Кто‑то торопился, уставившись в светящийся прямоугольник, который держал в руке; кто‑то громко переговаривался, не обращая внимания на окружающих; кто‑то толкался, не извиняясь; кто‑то просто стоял, глядя в пустоту, с пустым взглядом. В их движениях не было естественности – лишь механическая повторяемость, точно они были частью огромного, бездушного механизма.

Ксоргхарин чувствовал на себе взгляды. Сотни взглядов – испуганных, настороженных, враждебных. Люди замирали, указывая на него пальцами, отшатывались, как от прокажённого. Кто‑то шептал, кто‑то вскрикивал, кто‑то спешно доставал странные плоские устройства, направляя их в его сторону.

Его одежда, живая, дышащая, сплетённая из нитей звёздного света, пульсировала в такт его сердцебиению, мерцала тусклым сиянием. Здесь, в этом безжизненном мире, она выглядела как нечто инопланетное, чудовищное. Нити, обычно послушные, теперь извивались, пытаясь отгородиться от чуждой реальности.

– Что это за тварь?! – раздался крик из толпы.

– Он ненормальный! – подхватил другой голос.

Ксоргхарин не ответил. Он даже не повернул головы. В его взгляде не было ни раздражения, ни страха, лишь ледяное, почти безразличное осознание собственной инаковости. Слова людей доносились до него, но он не считал нужным вступать в диалог. Он не говорил с ними. Не оправдывался. Не объяснял.

Вместо ответа из его груди вырвался низкий, вибрирующий рык – не угроза, а просто утверждение себя. Звук, лишённый человеческих интонаций, но полный невысказанной силы. Он прокатился по улице, заставляя стёкла дребезжать, а людей – отступать на шаг‑другой.

Он шёл вперёд, с трудом переставляя ноги. Тело было тяжёлым, неповоротливым. Мышцы ныли, кости ломило, как после тысячелетней спячки. В груди теплилась искра силы, но она была слабой, едва ощутимой. Магия здесь не отзывалась.

Нет магии. Ни капли.

Это осознание обрушилось на него с новой силой. В его мире он мог одним взмахом крыльев поднять ураган, взглядом заставить камни трепетать, мыслью зажечь звёзды. Здесь же он был… обычным.

Внезапно Ксоргхарин задел плечом одного из мужчин в толпе, случайно, будто не замечая их присутствия. Его движение было небрежным, почти презрительным.

– Эй, ты! – перед ним выросла группа мужчин – крепкие, с грубыми лицами, сжатыми кулаками. – Куда прёшь, урод?

Один из них толкнул его в плечо.

Другой замахнулся.

Ксоргхарин пошатнулся, но устоял.

В глазах вспыхнул синий огонь.

Он не произнёс ни слова, только снова издал тот самый рык, на этот раз громче, глубже, с явственной нотой предостережения.

Но они не услышали. Или не захотели услышать.

Удар пришёлся в скулу.

Второй – в живот.

Третий – в висок.

Боль. Резкая, ослепляющая.

А потом пришли они.

Синие пульсирующие огни заливали улицу холодным, неестественным светом. Фигуры в униформе – дисциплинированные, холодные, без личных эмоций. Они действовали чётко, по шаблону: окрики, предупредительные жесты, решительные действия.

Первый разряд тока ударил по нервам, пронзил тело, заставил мышцы судорожно сокращаться. Ксоргхарин зарычал, но не отступил.

Второй разряд был сильнее, дольше.

Тело дрожало, но стояло.

– Не поддаётся! – крикнул один из них.

– Усилить!

Третий разряд обрушился, как молот. Мир перед глазами поплыл, размылся. Звуки стали глухими, доносились сквозь толщу воды. В ушах зазвенело, а в голове вспыхнули ослепительные искры.

Он попытался сделать шаг… и не смог.

Ноги подкосились.

Земля рванулась навстречу.

Нет…

Сознание плавало в густом тумане. Боль не исчезла, она превратилась в монотонный гул, пронизывающий каждую клетку. Он чувствовал, как его переворачивают, как жёсткие руки фиксируют запястья, как холодный металл обхватывает предплечья – оковы, безжалостно сжимающие плоть.

– Держите крепче! Ещё пара разрядов!

Четвёртый удар тока.

Пятый.

Мир распался на фрагменты.

Вот он видит небо – серое, безжизненное.

Вот чьи‑то ботинки в сантиметрах от лица.

Вот металлический лязг оков.

А потом – пелена.

Густая, вязкая, как смола. Она окутала разум, приглушила боль, стёрла границы между реальностью и бредом. Он перестал чувствовать руки, ноги, собственное тело. Только глухой рокот в груди и далёкий, едва уловимый зов древней силы.

И тогда внутри что‑то лопнуло.