— Мне нужна его карта, — не прошу, требую деловым тоном.

— Да, конечно, пройдёмте в мой кабинет, — главврач указывает рукой в конец коридора.

Передаю ребёнка медсестре, на последок забрав с собой запах его волос, пропахших больницей, инсулином и столовской манной кашей.

Ознакомившись с записями в медицинской карте, взвесив все «за», отрицая все «против», решаю: заберу Кирилла из детского дома.

Никогда в жизни не задумывалась об усыновлении. Потому что я здоровая женщина, способная выносить и родить. Просто не было необходимости и располагающих к таким мыслям ситуаций.

А тут — в один миг мой мир перевернулся. И дело не в том, что его зовут так же, как и моего сына. Дело в сердце, которое уже приняло этого ребёнка в себя.

После больницы, когда Артём пожертвовал довольно крупную сумму денег, он привёз нас в ресторан пообедать.

Сидя за столиком в укромном уголке, наслаждаясь живым исполнением классической музыки, обдумываю, с чего начать. Нужно подготовить документы, наведаться в детский дом… Чем раньше я заберу Кирилла, тем быстрее смогу начать с ним заниматься.

— О чём задумалась? — Артём напоминает о себе тихим вопросом.

— О ребёнке, — признаюсь со вздохом и выныриваю из своих мыслей. Возвращаюсь к чашке с кофе.

— Хочешь усыновить?

— Да, думаю над этим.

— Мальчик не здоров, мне так показалось.

— У него нет серьёзных отклонений, им просто нужно заниматься и пролечиться у невролога.

— Тогда ему нужен будет отец.

Бросаю взгляд через стол в его небесно-голубые глаза.

— Хочешь себя предложить?

— Рита… — Артём задумчиво прячет глаза в своей чашке с липовым чаем. — Как ты смотришь на то, чтобы мы вместе — ты, я и Кирилл — пожили какое-то время в доме в лесу? Свежий воздух полезен детям.

Чувствую напряжение в переносице из-за нахмуренных бровей. Расслабляю лицо, улыбаюсь, сразу мысленно отметаю эту идею.

— Мальчику необходимы врачи, инсулин и занятия со специалистами. А потом можно в лес, на природу, но ненадолго. Тишина и воздух, правда, бывают полезны.

Артём желал услышать другое. Он внешне спокоен, но внутри бушует шторм из сопротивления своим планам и желаниям. Я не знаю его совсем и понятия не имею, чего от него ожидать.

— Как скажешь, — соглашается с таким выражением, словно мы уже женаты и обсуждаем совместный отпуск. — Я помогу ускорить процесс усыновления. Думаю, уже скоро ты сможешь забрать ребёнка.

— От помощи не откажусь, но давай кое-что проясним. Для чего ты это всё делаешь? Я что-то значу для тебя?

Парень вытягивает руку над столом, зажимает кулак с такой силой, что костяшки белеют. Вены, украшающие мышцы, и без того объёмные, стремительно раздуваются.

Сложив вместе указательный и средний палец другой руки, медленно ведёт ими по венам — от запястья всё выше.

— Ты у меня по венам, — говорит, глядя в глаза.

Спрятав пальцы в кулаке, прижимает его к груди:

— В сердце.

Не могу ему ответить тем же, поэтому допиваю кофе и прошу его отвезти меня домой, ссылаясь на усталость после смены и поездки в детскую больницу.

Сидя в машине у подъезда, перед тем как выйти, легонько целую его в щёку, кольнув губы жёсткой щетиной. Просто благодарность за пожертвования, за время, проведённое вместе, за встречу с Кириллом, за то, что он готов меня поддержать и подставить мужское плечо, взяв на себя ответственность за меня и больного ребёнка.

— Я поднимусь? — с надеждой на продолжение.

— Не торопи события. У нас было только одно свидание, — улыбаюсь.

— Через сколько свиданий я смогу рассчитывать на большее?

— Поможешь ускорить усыновление — и этого будет достаточно.

Артём кивком подтверждает, что готов помогать.

Выхожу из его машины, поднимаюсь на свой этаж, открываю дверь ключом и захожу в квартиру.

Становится интересно, уехал он или нет. Сразу прохожу к окну, беру край шторы, чтобы отодвинуть…

Чёрная тень мелькает справа.

Не успеваю испугаться посторонних в квартире, как острая боль в затылке вырубает сознание.

Вместе с сознанием в голову возвращается острая, ноющая боль, пульсирующая от затылка по вискам. От боли дико мутит и прошибает потом. Меня сейчас вырвет.

Не успев сообразить, где нахожусь, едва открыв глаза, склоняюсь вперёд, чтобы опорожнить желудок.

Резкий, рвотный запах пробивает нос.

Сотрясение. Слабость. Мутная пена перед глазами.

Хочу вытереть губы, но не могу пошевелить руками. Словно паралич. Перетянутые верёвкой конечности затекли, онемели, я их не чувствую.

Но чувствую холод. От бетонного, ледяного пола, покрытого изморозью, от зимнего воздуха, который уже проник под кожу и дошёл до костей.

Где я?

Пытаюсь осмотреться, часто моргаю, чтобы прогнать миллиарды тёмных мушек перед глазами, но картинка всё равно рябит, как в старом советском телевизоре.

Тяжёлый, болезненный стон с завыванием холодит душу.

Я не одна.

Жалость к себе, как и волнение за собственную жизнь, разом выключаются, будто щёлкают тумблер. Когда рядом кто-то нуждается в помощи, я не могу думать о себе.

Пытаюсь определить, с какой стороны был звук, вглядываюсь в тёмный, промёрзший угол за мешками со строительным мусором.

— Ммм… ааа… — стоны повторяются.

Голос знакомый. До невралгии под рёбрами. До судороги в сердце.

Перевалившись на живот, ползу, как гусеница, глотая морозную пыль с бетонного пола, превращая её в грязь. Помогаю себе подбородком, царапаю кожу, размазываю по лицу грязь и кровь.

— Вадим?! — кричу в тот момент, когда останавливаюсь, чтобы набраться сил и продолжить ползти к бывшему мужу.

— Рита? — удивлённый стон летит ко мне из-за мешков. — Только тебя мне не хватало! — с возмущением, болью и отчаянием.

— Вадим, ты ранен? — убедившись, что это он, чувствую, как сил становится больше. Ползу активнее, быстрее, почти добираюсь до мешков.

Мы находимся в каком-то строящемся здании, скорее всего на первом этаже — здесь есть окна, сквозь которые видно стальное, темнеющее небо.

Уже вечер. Значит, я пролежала в холоде довольно долго.

И я бы умирала дальше, если бы кому-то, кроме меня, не нужна была помощь.

— Вадим!

Бывший муж связан так же, как и я. Сидит на полу, облокотившись спиной о стену, вытянув ноги.

Добравшись до его ног, вытираю лицо о его штаны. Не понимаю, как подняться или хотя бы сменить положение из ползущей гусеницы.

— Рита, что ты здесь делаешь? — спрашивает обречённо. Даже в такой ситуации, когда появление союзника должно принести радость и силы, он испытывает лишь разочарование и ненависть ко мне — за то, что последние минуты жизни, возможно, придётся провести в моей компании.

— А ты? — отвечаю с той же ненавистью. Моя — лишь отражение его интонации.

— Меня похитили!

— Прикинь, меня тоже. Не двигайся. — Приказываю, ползу по нему вверх и резко переворачиваюсь на спину. Удалось сесть рядом.

— Тебя били? Ты ранен? Тошнит? Открытые раны есть? — осматриваю его лицо, переднюю часть куртки, всё, что доступно взгляду.

Кроме разбитой губы и пары кровавых синяков на лице ничего не вижу.

От этого становится страшнее. Возможно, внутреннее кровотечение, разрыв органов — если его избивали всерьёз.

— Рита, отстань от меня! — плюётся с дикой ненавистью. Настолько давней, прогнившей, что разит перегноем.

Ясно. В помощи не нуждается. Если бы нуждался — выл бы, как волк на луну. Вадим никогда не отличался мужественным терпением к боли. Стоило градуснику показать температуру чуть выше нормы, он превращался в капризного ребёнка.

Сейчас я даже рада, что он хамит. Значит, всё не так плохо.

— Ты знаешь, кто нас похитил? — спрашиваю, прерывая удушливое молчание.

— Я думал, что это Стальнов, но когда увидел тебя… теперь не знаю, что думать, — признаётся.

— Стальнов Артём?

— Да. Ты его знаешь?