Присоединяйтесь к обществу Седоголиков в тг канале Чат Болтушек

Я не могу прикреплять визуалы героев здесь, поэтому прошу на свой канал за красотой

Рита

Время будто спотыкается и замирает.

Ружьё в руках Аллы выглядит неестественно — слишком грубое для её ухоженных пальцев, слишком ужасающее для этой праздничной ночи. Ствол смотрит прямо на нас.

— Убери оружие, — спокойно говорит Акмаль. Его спина напряжена, как тетива. — Сейчас же.

— А то что? — Алла усмехается, но улыбка выходит кривой.

— Ты опять напилась, — бросает он холодно.

— Я трезвая, — резко отвечает она. — В отличие от тебя. Ты совсем голову потерял.

Музыка стихла, мужики притаились, мангал потрескивает слишком громко для этой паузы. Никто не вмешивается.

— Опусти ружьё, Алла, — повторяет Акмаль. В его голосе появляется сталь. — Последний раз говорю.

Она колеблется. Это видно по тому, как дрожит дуло, как она облизывает губы, не отрывая от него взгляда.

— Ради неё ты готов на всё? — почти истерично шепчет она. — Даже меня стереть?

— Хочешь проверить? — Акмаль резко выдергивает из кармана свой пистолет. Холодно, решительно целится в неё. Его рука не дрожит.

Мне становится страшно. Прячась за его спиной, как за ширмой, наблюдаю за ними: от ужаса и шока боюсь двигаться, боюсь вмешиваться. Их разборки понятны только им — я чувствую себя лишней в их диалоге и в этом напряжении.

Алла опускает оружие. Не сразу — словно борется сама с собой. Потом отшвыривает ружьё на стол: оно с глухим стуком сталкивается с остальными стволами.

— Поздравляю, — бросает она, поймав мой взгляд. В нём — злость, обида и разъедающая человечность ревность. — Наслаждайся, пока жива.

Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Каблуки тонут в снегу, шуба мелькает между огней — и вскоре её силуэт растворяется в темноте.

Акмаль ещё несколько секунд стоит неподвижно. Потом медленно опускает пистолет в карман.

— Ты в порядке? — спрашивает, глядя мне в лицо, резко обернувшись.

Я киваю, хотя колени дрожат.

— Поехали домой, — злобно напрягая скулы.

Обратная дорога проходит в тишине. Фары режут ночь, джип уверенно глотает километры, а я смотрю в окно, пытаясь собрать мысли в одно целое. Перед глазами снова и снова всплывает ружьё, направленное на нас, и его спина — как щит от внешнего мира, готовая поглотить урон, лишь бы меня не задели.

У дома Акмаль выходит первым. Его движения всё такие же точные, уверенные, будто ничего не произошло.

— Спасибо, — говорю неожиданно для себя, оказавшись на улице у подъезда.

— За что? — он приподнимает бровь и слегка прикусывает нижнюю губу.

— За то, что не дал ей меня расстрелять.

Он усмехается и вскидывает волевой подбородок кверху.

— Это не одолжение. Ты моя. Запомни.

В этих словах нет ни нежности, ни вопроса — только констатация факта.

Я захожу в подъезд, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Всё, что сегодня казалось игрой, внезапно стало слишком реальным.

Поднимаясь по лестнице, отсчитывая шагами ступени, ловлю себя на мысли, что уйти будет куда сложнее, чем я думала.

Утром собираюсь на работу, оставляя личную жизнь в пределах своей квартиры, о которой напоминает кожаная куртка в прихожей и пистолет, ещё пахнущий порохом после ночных учений на охотничьей базе. Немного опаздываю, сожалею о том, что Акмаль убрал свою охрану: именно сейчас я бы не отказалась прокатиться с ними на машине до подстанции.

В столовой уже никого нет, только чашка недопитого чая, брошенная на столе, — как знак времени, которого нет у врачей. Кто-то из коллег сорвался на вызов, даже не позавтракав.

Оповещаю Льва Андреевича о своём приходе, получаю медикаменты, собираю чемодан, проверяю укладку инструментов. Иду к машине.

Санька уже уехал с Валентином. Не завидую парнишке: Валя обязательно воспользуется свободными юными ушами и ещё неопытными мозгами, не умеющими поставить точку в разговоре.

Андрей ждёт меня на улице. Курит в одной кофте и в рабочих штанах на подтяжках, оставив куртку в кабине.

— Тепло сегодня, — приветственно улыбаюсь, набирая в грудь побольше запаха талого снега.

Середина февраля, а всё тает. Погода торопит весну, приближение солнца. Это не может не радовать. Я люблю весну — моё любимое время года, несмотря на то что весной вместе с природой просыпаются вирусы, и число заболевших гриппом и ОРВИ заметно возрастает. Это просто цикличность жизни, не умаляющая красоту природы и таинство пробуждающейся жизни вокруг.

— Весна скоро, — соглашается Андрей, давит окурок подошвой в рыхлый подтаявший снег. — Слякоть, грязь, — добавляет без романтизма.

— А я жду весну! — с задором сообщаю, подходя к двери кареты. — Скорее бы холода закончились.

Только сажусь вперёд к водителю, прилетает вызов: «Мужчина, 60 лет, не просыпается».

Мигалки, сирена — погнали.

Андрей тормозит у подъезда дореволюционной трёхэтажки. Здание старое, годится только под снос. Даже в подъезд страшно заходить — вдруг крыша обвалится! А людям приходится жить в таких условиях каждый день. Странно, что здание не признают аварийным и не расселяют жильцов. Хотя с нашей администрацией удивляться не приходится.

В доме нет лифта. Ступени местами обвалившиеся, сквозь металлическую сетку виден нижний этаж. Иду осторожно, молюсь про себя, чтобы лестница совсем не обрушилась. Я ведь весну хочу, жить хочу, Кирюшу воспитывать.

Стучу в деревянный косяк, рассматривая грязную, разодранную мягкую обивку двери. Лет двадцать такие не видела.

Дверь со скрипом открывается — на пороге стоит худая бабулька. Очень старая женщина, на глаз лет 90. Если вызов к 60-летнему мужику, то это, скорее всего, его мать.

— А вы к кому? — скрипящим, ослабленным голосом встречает меня, насторожившись.

— Скорую вызывали? — громко. По опыту знаю, что старики глуховаты.

— Скорую? — задумывается старушка, слезящимися глазами разглядывает моё лицо, трясущейся рукой держит ручку двери. — Ах да! Деду моему плохо! — вспоминает. — Вы проходите, посмотрите, чегой-то он не просыпается.

Впускает меня в квартиру. Стараюсь не дышать: в помещении явно давно не проветривали. Запах старины, вонь мусоропровода, какой-то тухлятины. От бабули смердит потом, старостью и немытым телом.

Иду за ней в комнату, смотрю на старика на кровати. Точнее, на уже окоченевшее, начавшее разлагаться тело примерно столетнего мужика, превратившегося в мумию.

— Ванька! Ваань, пришли к тебе, говорю! — старушка смотрит на мёртвое тело, склонившись над диваном.

Вот как.

Сажусь на стул, достаю документы для заполнения. Мужика даже трогать не хочу. Причину смерти в морге установят. Сейчас нужно с бабулей разобраться. Она явно не в этом мире живёт.

— Сколько лет Ивану? — спрашиваю, заполняя карту вызова. — Документы его принесите.

— Так вот, тут всё, я приготовила, — отвечает скрипящим голосом старушка. Шаркая ногами в грязных тапках по полу, отходит к серванту, достаёт паспорт и отдаёт мне. — Вы скажите-то, чего он не просыпается? Спит и спит!

— А давно он спит? — открываю паспорт. Дед у нас 1933 года рождения.

— Так со вчера и спит! — отвечает старушка.

— Сколько лет ему? — спрашиваю.

— Так 60. Юбилей вот на прошлой пятнице справляли.

Поджав губы, раздумываю, как лучше поступить. У бабульки деменция — и я вижу явные признаки провалов в памяти. Труп на диване лежит не меньше недели. Её одну оставлять нельзя: помрёт, никто и не заметит.

— А дети есть у вас? Внуки?

— А как же! — с гордостью. — Вот вчера сын внука привозил, мы на речку ходили, купались.

— Купались?

— А как же! Погода нынче хорошая.

— Какое время года сейчас?

— Так лето же!

М-да.

Дети сами уже старики, если ещё живы. А у внуков, возможно, свои дети есть. Нужно родственникам сообщить.