Теперь он жрёт мои губы. И трахает. Каждую по очереди губу, и меня, посасывая и смакуя, куда дотянется. Погружает в кромешное темное облако сотканное из ласк. И трахает всё быстрее, утопая в озере из моих выделений, в которых уже его лобок и яйца.

Кричать под мужчиной гораздо приятнее, чем кричать на мужчину.

Стенки влагалища смыкаются, захватывая его член глубже, плотнее. Оторвавшись от губ, которые уже пылают от боли, измученные страстными поцелуями, он кидается на грудь. Всасывая сосок с ореолой и кожей груди, вдавливая моё тело в матрас, пробивает членом будто насквозь. Жёстко, мощно, резко. До конца. Наполняет своей плотью — выходит. Наполняет — выходит.

Выходит. Кинув мокрый член сверху на гладкий лобок, продолжает двигаться, возвращаясь к губам. Хрипит, рычит, стонет.

Но не кончает.

Понимает, что поторопился. Вонзает снова, увеличив темп, трахает безжалостно, вытаскивает, окатывает выстрелами семенной жидкости мой живот. Отдельные снаряды липкими каплями падают на грудь, шею и даже на лицо.

Оружие дальнего поражения.

Полил меня как из душа, будто месяц копил.

Нащупав одеяло, вытираюсь уголком пододеяльника.

Теперь можно сладко спать до утра.

Но Артём имеет другие планы на эту ночь. В темноте, чувствую как он раздвигает мои коленки, втыкает в меня пальцы, двигает рукой, загребая изнутри все соки. Обхватывает губами клитор, трёт его языком. И уже через десять минут снова нависает сверху, пристраиваясь между моих ног со стоящим членом.

Через пол часа, устав от позы, садится. Подтягивает мою попу к себе на колени. Сдавив талию в руках, трахает как бешеный, как только что освободившийся зек, не видевший женского тела много лет.

До конвульсий и диких, безумных стонов. До горячего пота.

До самого утра.

Утром, когда проснулась, его уже не было.

В комнате светло, солнечно. Яркие лучи, падающие в комнату, прогревают спёртый запах секса.

В какой-то момент кажется, что это был суккуб, а не настоящий мужчина. Трахнул под покровом ночи и растворился с рассветом.

Встав с кровати, обнаруживаю свою одежду. Постиранную, высушенную, поглаженную. Одеваюсь. В сумке почти всё как было. Только телефон полностью заряжен и пачка красных купюр поверх всего содержимого.

Вспыхиваю.

Он думает, я шлюха?

Нуждаюсь в оплате за ночь?

Сбегаю по лестнице вниз и, нарвавшись на первого встречного бугая с пистолетом за поясом, налетаю с вопросами:

— Где Артём? Позови его!

— Артём Игоревич уехал, — стоя по струнке, не глядя на меня, уставив взгляд себе под ноги. Боится даже мазнуть по мне взглядом.

— Передай ему, что я не нуждаюсь в оплате! — вынимаю из сумки деньги, сую мужику с оружием.

А он не двигается. Окаменевшая статуя.

Складывается ощущение, что Артём пригрозил им смертной казнью, если на меня кто-то посмотрит.

— Это благодарность Артёма Игоревича за спасение жизни, — объясняет мордоворот. — Оставьте. Он от чистого сердца.

— Ладно, чёрт с тобой, — возвращаю деньги в сумку. Переведу на счёт детской больницы. Раз бандюган деньгами раскидывается — грех не воспользоваться. Сам он вряд ли благотворительностью занимается, а так, выходит, не принимая участия, поможет больным детям.

— В какую сторону идти на остановку?

— Нам приказано доставить вас до дома, — рапортует мужик.

Приказано.

Становится интересно — до безумия. Если я ему что-то прикажу, он послушается? Ну так, ради забавы. Просто проверить.

— Сидеть! — рявкаю, как на собаку.

Мужик хлопает ресницами, очумев, изучает свои ботинки.

Стыдно теперь.

— Прости, я…

Наверное, это всё энергетика места, где нахожусь. Или ещё струящаяся по венам память от оргазмов и поцелуев их главного.

Бугай опускается на корточки, всё так же уткнувшись глазами в пол.

Дела…

Слушается.

Внутри меня просыпается неведомая до сих пор жажда власти. Это, оказывается, офигеть как приятно.

Псы Артёма отвезли меня домой. По пути, по моей просьбе, заехали в банкомат, где я закинула благодарность Артёма на карту и сразу же перевела всё до копейки на счёт детской больницы.

Бандиты проводили до двери, убедились, что я благополучно зашла в квартиру, и только после этого уехали.

Акмаль

— Братик, прекращай эту войну. Можно ведь договориться мирно, — льётся медовым ядом Алла, прижимаясь к моему плечу грудью, обвивает руку, словно змея.

Сидит рядом на диване, закинув ноги на мягкое сиденье.

«Братик».

Ненавижу, когда она меня так называет.

Её тёплая, противная ладонь ложится на мою ногу, гладит ткань штанов, будто пытается пролезть под кожу.

— Ты уже завалил всех, кто мешал. — Сладкий шёпот в ухо, словно яд по венам.

— Даже Артёма. Мне доложили, что он откинулся в больнице, — с горячей гордостью, будто мои победы — её заслуга.

— Это не я, — отрезаю холодно, без эмоций. Подношу к губам бокал с минералкой, смачиваю губы.

Не могу позволить себе потерять контроль ни на секунду. Алкоголь — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Не ты? — удивляется, отлипает от моего плеча, перестаёт гладить ногу. В лицо заглядывает с нескрываемым интересом.

Красивая, сука.

Огненно-рыжие волосы мягким шёлком спадают на плечи, обрамляют вырез платья на бледной груди, что возвышается над телом.

Только поэтому до сих пор дышит.

— Артёма расстреляли в спину, — объясняю, скривив лицо от ненависти. — Я бы всадил пулю ему в лицо, глядя в глаза, чтобы он видел, от чьей руки скончается. — Смакую каждое слово, будто вкус мести на языке. — Так что это кто-то из его окружения. Ссыкливая тварь, лишившая меня удовольствия лично отправить брата на тот свет.

— Братик, — Алла протягивает руку выше, прижимает ладонь к моему паху. — А если он жив? Прячется где-то, готовит налёт?

Если это так — я буду рад.

Лично прострелю ему башку, а потом с удовольствием зарою в землю. Приглашу на похороны его мать. И прикончу её прямо там, на могиле сына.

— Если он жив, я об этом узнаю, — говорю вслух, спрятав мысли за новым глотком воды.

— Братик, — тон её голоса меняется. Сука дрожит от возбуждения, с усилием гладит мой пах, дышит в ухо.

— Не называй меня так! — срываюсь, отшвыриваю её руку в сторону.

Ненавижу её. Как и всех остальных отпрысков моего отца.

Ей повезло, что она была его падчерицей и не имела кровной связи. Иначе отправилась бы вслед за двумя младшими братьями, которых отцу родила её мать. На кладбище.

— Я видела её, эту врачиху, — с претензией бросает, обиженно отсаживается в сторону. — Ты притащил её сюда, в свой дом!

Припечатываю суку взглядом.

Вздумала сцены ревности устраивать?

Запускаю пальцы в её волосы, провожу по коже головы и с силой сжимаю рыжие пряди. Наклоняю к себе, чтобы лучше слышала:

— Не твоё дело, Алла. Ты жива только потому, что у нас общий враг. Но если продолжишь закатывать истерики…

— Поняла, братик, отпусти, — скулит от боли.

Отпускаю.

— Где ты её видела? — спрашиваю резко.

— Пригласила к себе в гости, — признаётся с испугом, осознав, что совершила нечто непозволительное.

Зацепила меня докторша.

Не знаю чем, но вмазался крепко.

Колготки в моём кармане — как талисман теперь. Ношу с собой на удачу.

— Ещё раз сунешься в мою личную жизнь — отправишься к своей семье! — рявкаю с угрозой. — А сейчас — свободна. Без приглашения больше не появляйся.

— Братик, но я только приехала! — возмущается, всё ещё надеясь на интим.

— Вон пошла! — рычу, как бойцовский пёс, готовый разорвать глотку.

Алла не дура, больше не напрягает. Подбирает сумку и уходит.

Тварь. Такая же тварь, как её покойная мамаша и братья.

Прижимаю большой палец к виску, пытаюсь унять ненависть что пульсирует веной под пальцем. Эта сука всколыхнула воспоминания и одним своим видом напомнила о своей матери. Та тоже была рыжей шлюхой.