На обочине у леса уже стоят снегоходы, предоставленные владельцем базы зимнего отдыха.

Снегоходов всего пять. Выбираю из своих ребят самых крепких. Садимся. Гоним через лес, по сугробам, объезжая кусты и деревья.

Всё время тормозим из-за того, что кто-то сваливается, подпрыгнув на кочке, или зарывается в снег так, что приходится вытаскивать.

Сверху ведёт вертушка. Подсказывает направление, куда двигаться.

Спустя пару часов натыкаемся на следы от шин. Тянутся в обе стороны.

Отправляю двоих дальше по следам за вертушкой, остальных двоих беру с собой.

Кровь обжигает вены.

Вместо неё — раскалённая лава. Пар изо рта и из носа. С рёвом несусь вперёд, как дикий пёс, взявший след по отпечатку протектора на снегу. Вертушка летит в другую сторону — к месту, где видели дым. А я — в обратную, по следам.

Артём ехал из леса не в том направлении и заблудился?

Вряд ли. Скорее всего Рита пыталась сбежать.

Через десять минут следы заканчиваются…

Впереди озеро. Пустое, холодное. С большим пятном тонкого, недавно схватившегося льда посередине.

Не нужно иметь особые умственные способности, чтобы понять, что в этом месте затонула тачка.

Дальше никаких следов нет.

Спрыгиваю со снегохода, выбегаю на лёд, подхожу к месту провала. Вглядываюсь внутрь, сквозь тонкий лёд, пытаясь разглядеть машину.

Если там Рита?

На дне, в ледяной воде?

Клетки мозга стремительно отмирают от паники и ужаса, что испытываю. Земля уходит из-под ног.

— Ныряй! — приказываю одному из своих. — И ты! Живо!

Мужики не хотят, но слушаются. Раздеваются до трусов, ломают тонкий лёд палкой, ныряют по очереди.

Уходят на дно. Всплывают, глотают воздух — и снова ныряют. Посиневшие, бледные, трясущиеся.

Блять!

Время тянут! Слабаки!

Снимаю куртку, кидаю на снег. Подхожу к краю образовавшейся проруби. Сам за ней полезу.

— Нету! — задыхаясь, выныривает боец. Спешит вылезти из воды. — В машине никого нет! — трясётся, зуб на зуб не попадает. Спешит к своим шмоткам. — Стекло разбито, если внутри кто-то был, то выбрался, — оповещает и, танцуя на снегу, одевается.

— Второй где? — впиваюсь в прорубь взглядом.

— Там остался, — без жалости к товарищу отвечает.

— Дно осмотрел? Там точно никого нет? — строго требую ответ.

— Точно, Акмаль Игоревич. Кроме Воробья и тачки там никого.

Отпускает немного.

Немного.

Сквозь деревья, разрушая девственную тишину леса, шумят приближающиеся снегоходы.

— Акмаль Игоревич, там это… Артём… — сообщает один из вернувшихся. — Раненый. Что делать-то с ним? Добить?

— Сильно ранен?

— Не выживет.

— Тогда пусть помучается. Здесь его оставим. Сейчас ищите Риту! Она не могла далеко уйти. Кто найдёт — тому благодарность от меня будет!

Слегка взбодрившись, накидываю куртку обратно на плечи. Седлаю снегоход, рву когти вперёд.

Артём здесь, на ладони. Осталось пустить пулю в его башку, чтобы навсегда поквитаться. Чтобы осуществить цель, мечту — стать его палачом. Но Рита важнее. Прямо сейчас, в эту минуту — важнее всего в этом мире.

Ей удалось выбраться из тонущей тачки. Значит, она в мокрой одежде шла по морозу…

Шансы найти её окоченевшее тело увеличиваются с каждой минутой.

Я похоронил десятки людей, но её похороны не переживу. Не хочу без неё. Ни жить, ни существовать.

В такие моменты, как сейчас, особо остро это понимаешь: жизнь любимого человека важнее всего. Это самое ценное, единственное главное, что есть.

Час в лесу ничего не дал.

Сколько человеческое тело может находиться на морозе? В какой момент оборвётся жизнь и сердце не выдержит?

Почему принято так много говорить о том, что жизнь одна и её нужно беречь, и никто не говорит о том, что тело тоже одно? Это не просто набор органов или оболочка души. Его нужно беречь, о нём нужно заботиться. Второго тела, как второй жизни, не будет.

И если на своё тело мне похер, как и на душу и жизнь в целом, то Рита — совсем другое.

Резкий треск в рации.

Торможу, цепь снегохода зарывается в снег.

Подношу рацию к лицу.

— Нашли! Охотники из деревни. Девушка живая. Доставили к себе. Вызвали скорую и полицию, — сквозь треск прорываются слова.

Живая.

Слово бьёт в грудь сильнее выстрела.

Я рву газ.

Деревня встречает запахом дыма и лаем собак. Нужный дом удаётся найти сразу, так как вокруг уже собралась толпа зевак. Скорая уже стоит, мигает синим. Ещё немного — и менты подтянутся. Нужно брать Риту и рвать отсюда.

Слетаю со снегохода на ходу.

— Где она?! — кричу в толпу, разгоняя зевак одним взглядом.

— Внутри, — кивают на избу.

Захожу.

Она сидит на лавке, укутанная в одеяло. Бледная, губы синие, волосы мокрые, спутанные.

Поднимает на меня глаза.

И в этот момент всё внутри ломается.

Устои, правила, законы. Крошатся кости от боли видеть её такой.

Опускаюсь перед ней на колени. Касаюсь взглядом её лица — холодного, но живого.

— Ты чего так долго… — хрипит дрожащими губами.

Усмехаюсь, почти безумно.

— Попробуй ещё раз так пропасть, — шепчу, утыкаясь лбом в её колени. — Я весь мир сожгу.

И понимаю: сжёг бы. Не задумываясь.

Рита

Проснулась, но ещё лежу с закрытыми глазами. Перевариваю в чугунной голове последние события, выстраиваю цепочку дальнейших действий и пытаюсь понять, как правильно поступить.

Я ждала его.

Каждую секунду, находясь в ледяном аду, ждала, что именно он найдёт и спасёт меня. Почему?

Потому что знаю, что он может достать любого, кто ему нужен? Или потому, что он — единственный, кого звало сердце в минуты погибели?

Боже, да я просто уже по уши в него влюблена! И нет, я не романтизирую бандитизм, не тащусь от его силы и власти, не балдею от его умения владеть оружием и не теку от трепещущего ужаса, который вызывает его имя у людей.

Просто люблю. Говняный характер, неумение быть нежным, его больную душу и редкую улыбку.

Эта любовь так же сильна, как и боль от того, что он убийца. Я вспоминаю Аллу — расстрелянное тело с разметавшимися по снегу рыжими волосами. Акмаль нашёл меня. Нашёл в глухом лесу, в деревне, где нет даже электричества. Бежать от него нет смысла. И он не угрожает моей жизни, пока я ему нужна. А потом? Потом — как Аллу?

Из прихожей доносится звук захлопнувшейся двери.

Пришёл.

Как всегда, когда ему вздумается. Может прийти посреди ночи, после своих бандитских разборок — холодный, пропахший порохом и зимним морозом, — и уйти по первому звонку мобильного.

С ним никогда не будет стабильности и нормальной семьи.

Слышу приближающиеся шаги. Сильнее сжимаю веки, изображая глубокий сон.

Акмаль замирает у моей постели, не слышу ни единого шороха.

— Не делай вид, что спишь, — усмехается. Садится рядом.

Наклоняется, касается холодными губами моего лба, задерживается.

— Температуры нет. Тебе уже лучше.

— Мне будет лучше, если ты перестанешь приходить, — бурчу себе под нос, открывая глаза.

— Грубишь? Значит, здорова, — улыбается. — Мне звонили из больницы. Они больше не могут пацана у себя держать, нужно забирать. Если не можешь, я могу забрать его к себе…

— Я могу! — резко поднимаюсь и тоже сажусь.

Из-за воспаления лёгких и острого ОРВИ, разбившего меня после купания в ледяной воде, я не смогла забрать Кирюшу. В больнице обещали присмотреть за ним, пока я не поправлюсь. Меня всё ещё мучает редкий, болезненный кашель и слабость, и, по-хорошему, нужно полежать ещё недельку. Но дальше ждать нет возможности. Если Акмаль заберёт его к себе, даже представлять не хочу, что малыш может там увидеть.

— Чего так испугалась? Я же не в притон его заберу! — злится, встаёт, подходит к окну. — Он у меня будет как у Христа за пазухой!

— Сомневаюсь, что у Христа за пазухой полно оружия. Ребёнок — это не щенок! Не смей даже приближаться к нему, ты меня понял? Держи подальше свои бандитские руки от моего сына.