— С Грачёвым разбирайся. А Риту не трогай, — цежу сквозь зубы. Внутри скребёт, до хруста под кожей. А вдруг он прав?

— Дай я её хотя бы слегка прижму. Если в деле — быстро расколется. Если нет — отпущу, и делай с ней что хочешь. Брат, сейчас нельзя рисковать. Любая шавка в городе может оказаться засланной.

Приходится мысленно с ним согласиться.

Косой мне ближе брата. Ближе того, с кем одна кровь на двоих.

Тишина в комнате трещит под весом мыслей.

Косой глушит коллекционный чёрный ром, ждёт моего решения.

Да, Риту надо бы потрясти.

Но если она ни при чём? Если это просто совпадение?

— Давить не буду. Просто проверю, что и как, и отпущу, — подталкивает к решению друг. — Она даже не поймёт, кто её мурыжил.

— Нет. Я сам всё выясню.

— Брат, ты совершаешь ошибку. Эта сука может…

— Ты сейчас говоришь о моей будущей жене, так что пасть закрой! — рявкаю. Смотрю на него налитыми кровью глазами, дышу, как бешеный бык. — Даже если она замешана, я сам это узнаю. И сам решу, как её наказать.

— Она с Акмалем трётся. Думаешь, в шашки играют? — без страха, без жалости. Всегда таким был. Единственный в школе, кто не боялся со мной дружить и говорить в лицо, что думает. За это и уважаю.

— Акмаля завтра не будет.

— Рано ты его со счетов списываешь. Он тварь живучая.

— Так постарайся! Чтобы не выжил.

— Сам не поедешь?

— Нет. У меня другие планы.

— Я думал, тебе будет в кайф сделать это самому.

— Мне плевать, как он исчезнет. Важен результат.

— А дальше что? Сразу мэра валим или ждём выборов?

— Потом не важно. Я уеду.

— Куда это? Всё только начинается!

— В тайгу.

— Ты охренел? Какая тайга?! Мы за что воюем? За что пацаны пачками дохнут? Ради того, чтобы ты, блять, в лес свалил? Мы за бабки рубимся! За власть! За тебя! Какой, нахуй, лес?!

— Косой, отъебись. Я вам мало плачу? Денег у вас и так дохуя!

— Денег много не бывает! Ты только прикинь, какие обороты держит Акмаль: оружие, наркота, запчасти, лес! Да твоё официальное наследство рядом не стоит с той золотой жилой, что в городе зарыта. В лес можешь по выходным кататься, когда всё уляжется. А про «завязать» забудь. Наши не простят. Достанут тебя даже в тайге. В какую бы нору ты ни зашкерился. Смирись.

Сегодня я сплю не в своей кровати, а в детской — на полу, подложив под голову подушку и укрывшись пледом.

Пустые стены, пустое пространство — как чистый лист, который можно разрисовать как хочется. Чистая страница новой жизни.

Боли нет уже, только пустота. И эта пустота тяжёлая, тяжелее мыслей и скорби. Она давит на органы, как переполненный желудок, разрывает изнутри, натягивая кожу. С ней трудно дышать.

Раньше я знала, кто я, а теперь… Раньше я была матерью без детей. Женой без мужа. А теперь кто? Кто я без своей боли? Пустая оболочка в синем костюме, знающая только алгоритм действий, направленный на оказание первой помощи.

Акмал не просто вывез детские вещи из комнаты — он вывез траур из моей жизни. Наглым, варварским способом влез в душу, туда, куда никому нельзя входить, и навёл свой порядок.

Лежать на твёрдом полу становится невыносимо. Чёрт! Я даже не могу нормально страдать, потому что тело требует комфорта. Оно уже смирилось с потерей. Оно уже готово к созданию новой жизни.

Из-за любви к сексу, чтобы избежать незапланированной беременности, я уже год как хожу со спиралью. Моё тело наказывает за это дикой болью во время менструации. За то, что оно готово, оно хочет зачать новую жизнь, но я не даю.

Лежу на полу ещё немного и сдаюсь. Встаю. Поворачиваюсь из стороны в сторону, чтобы размять спину. Возвращаюсь в постель и кайфую от мягкости матраса. И ненавижу себя за это.

Вадим был прав? И я действительно недостаточно сильно страдала, не так, как он? Прошло чуть больше трёх лет, а я уже предпочитаю комфортный сон своей скорби. Может, я и предала память о сыне, но не любовь. Я всегда буду его любить — даже спустя много лет, играя с внуками, буду любить своего первенца. Как и его отца.

Если Вадим когда-нибудь сможет справиться со своей ненавистью, сможет пережить боль утраты, не исключено, что мы сможем быть вместе.

Беру телефон с тумбочки, открываю мессенджер, пишу ему сообщение — просто узнать, как он. Иглами пронзает душу осознание: он не ответит. Бывший муж не просто поставил точку в нашем общении — он огородился бетонной стеной с колючей проволокой. Стираю набранный текст, выключаю телефон.

Пытаюсь заснуть и впервые за долгое время вижу сон. Снится гоночная трасса, освещённая фонариками, гул мотора, визг шин. От адреналина во сне наяву сердце скачет — как будто я и в самом деле участвую в гонках. Других участников гонки не вижу, но знаю, что они есть. Так же знаю, что я впереди. И вот, когда финиш перед глазами, звонок будильника режет сознание пополам, отделяя сон от реальности.

Мысленно давлю тормоз, ставлю на ручник — как учил Акмаль. Только после этого выхожу из сна, скидываю будильник. Желания ехать на работу нет. Да и в целом что-либо делать — нет никакого желания. Хочу только спать, вернуться в свой сон и одержать победу.

Спустя час снова звонок. На этот раз — входящий от Саньки.

— Да, Сань, что случилось? — тут же беру трубку, второй рукой протирая сонные глаза.

— Привет, — здоровается немного с волнением. — Ты сегодня приедешь? Скоро уже развод, а тебя нет.

— Нет, Сань, я заболела. Андреевичу сама позвоню, — выдавливаю из себя слова и отключаю вызов.

Чувство ответственности свербит под кожей. Я ведь знаю, что бригад не хватает, что люди часто подолгу ждут скорую и что мой невыход на смену может обернуться трагедией для какой-то семьи. Чувство долга заставляет подняться.

Опоздала — влетит от Львовича, но я собираюсь. Съем себя живьём, если без уважительной причины пропущу работу. Всегда выходила, даже когда болела — в дождь, в снег, в бурю. Потому что от моей работы зависит чья-то жизнь.

Только собираюсь выйти из дома, как в дверь стучат. Застёгиваю сапоги, открываю. Санька стоит с пакетом из магазина. Сквозь тонкий белый полиэтилен проглядываются оранжевые мячики — апельсины. Удивлённым взглядом наталкиваю его на объяснения.

— Мы тут с Андреем решили тебе витаминов завести, — немного смущаясь, протягивает пакет. — Выздоравливай.

— Молодцы, что заехали! — выхожу в коридор и запираю дверь на ключ. — Я как раз выздоровела. Что стоишь, поехали! — командую. Слышу, как Санька следом бежит, шелестит пакетом.

На улице здороваюсь с Андреем. Улыбаюсь оттого, что карета меня, как принцессу, от самого дома забирает, избавляя от необходимости тащиться до подстанции на автобусе.

Звоню Льву Андреевичу, сообщаю, что вышла и уже в бригаде. Он передаёт сведения операторам.

В машине пахнет спиртом после замывки и физраствором. Втягиваю запах в себя — кайфую. Чистая кабина — лучший кайф. Проверяю укладку в чемодане, проверяю настройку инструментов и наличие расходников в должном количестве. Санька всё сделал как надо. Можно ехать.

— Сань, апельсины на обеде съедим! — радуюсь новому дню и своей работе.

— Ага, — кивает парнишка. Видно, что не особо рад: на обеде придётся делиться фруктами со всеми, а он только для меня старался. Ничего, переживёт.

Вызов: «Мужчина, 72 года, давление 200».

Свет, музыка — погнали.

В квартире нас встречает щуплая старушка с серебряными тонкими кудрями, с морщинистым лицом, но такими живыми, блестящими глазами.

— Проходите, пожалуйста, — вежливо приглашает нас в зал, где на диване лежит дед.

Санька документацию заполняет, я давление измеряю, пульс, сатурацию.

— Что у вас случилось? — интересуюсь для сбора анамнеза. — Поволновались?

— Ага, поволновались! — хохоча отвечает бабушка. — Прикидывается он! Не хочет рассадой заниматься. Как услышал, так сразу и слёг! Вот мне 83 года! И ничего. А этот — пацан, а уже с ног валится! Уж хитромордый!