— Бабуль, телефон сына или внука есть у вас?

— Не, — машет на меня рукой. — Я этот провод отключила, нечего электричество тратить. Без телефонов жили и живём нормально.

— Бабуль, я на минуту выйду и вернусь, — беру чемодан, направляясь к двери.

— Так а что с Ванькой? Будить его надобы.

— Бабуль, сейчас вернусь и попробуем разбудить, — обещаю.

Выхожу из квартиры в подъезд, передаю в рацию о ситуации, прошу прислать социального работника и труповозку, потому как я смердящее тело в своей машине не повезу — потом несколько дней проветривать придётся.

Возвращаюсь в квартиру, отвлекаю старушку разговорами, спрашиваю про молодость. Она и рада всё выложить, рассказывает с удовольствием, хорошо помнит, как будто вчера всё было.

Дождавшись социального работника в виде молодой женщины, обрисовываю ситуацию. Она говорит, что эти старики у них числятся и что за ними внук присматривает. Но почему-то давно его не было — возможно, у самого проблемы со здоровьем.

Забираю бабулю в больницу. Пока социальные службы разберутся, что с ней делать, пусть побудет под наблюдением. Полечится.

Сдаю её в приёмном отделении, заполняю документацию, возвращаюсь в машину и, сидя на переднем сиденье рядом с Андреем, тону в неприятных мыслях о том, как скоротечна жизнь. И как страшно в один момент осознать, что ты уже старый, одинокий, никому не нужный человек. Может, и хорошо, что старушка ничего не соображает. Смерть мужа переживать не придётся. Будет думать, что он ушёл за хлебом или с друзьями на рыбалке пропадает.

— За пирожками? — интересуется Андрей.

От одной мысли о еде воротит. Запах из старушечьей квартиры всё ещё в носу сидит.

— Я ещё долго есть не смогу, — признаюсь. — Но если хочешь, давай заедем.

— Что там, прям капец?

— Полуразложившийся дед на старом диване, — говорю словно в трансе, глядя в пустоту перед собой.

— Да, не до еды, согласен, — кивает Андрей. — Может, хотя бы чай? Ольга заварила.

— Андрюх, мне сейчас вообще ничего в рот не лезет, — огрызаюсь.

Новый вызов: «Девушка с огнестрельным ранением».

Свет, сирена — гоним по адресу.

Девушку обнаружили возле мусорных баков в одном из неблагополучных районов. По сведениям полиции, ещё живая, но сильно ранена.

Приезжаем: Андрей тормозит возле полицейской машины, я сразу на улицу выпрыгиваю. Пальцы вжимаются в ручку чемодана до онемения.

Рыжие волосы, распластавшиеся на грязном снегу, вызывают новый приступ тошноты.

— Знакомая? — спрашивает Миша.

Игнорирую опера. Подхожу ближе, надеюсь, что обозналась. Мало ли в городе рыжих девушек в шубах?!

Опускаюсь перед телом, в лицо заглядываю. Алла. Нет никаких сомнений.

Шикарный мех шубы свалялся в грязи и крови. Распахиваю полы — глаза врезаются в окровавленные живот и грудь. Господи… Она же беременная.

Жалость и тоска по младенцу сжимают сердце. От волнения дрожат пальцы. Никак не могу собраться. Молотом по мозгам бьют мысли о том, что это сделал Акмаль. Наказал её за ночной поступок — за то, что девушка осмелилась угрожать ему оружием.

Мутит сильно, настолько, что дышать трудно. Машинально прикладываю пальцы к вене на шее — пульс не чувствую.

— Нужна реанимация, — сипло шепчу.

— Что говоришь? — Миша склоняется ко мне ближе.

— Реанимировать нужно! — ору.

Открываю чемодан, сую оперу маску. Прикладываю руки к груди девушки, качаю сердце:

— Раз, два, три! Давай! — кричу Мише и убираю руки.

Парень качает лёгкие. Снова пытаюсь завести сердце. Всё по кругу, но результата ноль.

Реанимация бесполезна. Видя раны на теле, понимаю, что шансов выжить у неё не было.

От ужаса не могу дышать, не соображаю ничего. Я ведь его обнимала, эти самые руки целовала — руки, которыми он застрелил собственную сестру.

Озноб по телу шарахает, как при гриппе: жарко и холодно одновременно.

— Фиксируй дату смерти, — подсказывает Миша.

— Да, сейчас, — поднимаюсь на ноги, смотрю время на телефоне, делаю записи в карте вызова.

— В морг отвезёшь? — спрашивает сухо.

— Да.

— Знаешь, кто она?

— Нет.

— Не ври мне, Рита! — рявкает опер так злобно и громко, что остальные сотрудники полиции на нас посмотрели. — Это сестра Алиева и Стальнова. Кто из них её порешил?

— Я не знаю…

— Всё ты знаешь! Хочешь, чтобы я тебя на допрос вызвал? Поверь, такое общение тебе не понравится. На работе мне плевать, кто ты и что у нас с тобой было! Я буду допрашивать тебя так же, как других. А может, в камеру? Посидишь, подумаешь, с кем связалась!

— Отвали! — грублю. — Сказала же, не знаю! Вызывай повесткой, запирай в камере! Давай! — решительно придавливаю опера взглядом.

— Дура! Он ведь и тебя так же, когда надоешь. Хочешь, чтобы тебя так же нашли? На помойке с простреленным брюхом? Хочешь? — Миша со злостью хватает меня за плечо и разворачивает к трупу, заставляет смотреть.

Вырываюсь. Стукнула бы по хамской роже, но расценит как нападение на сотрудника при исполнении и точно упечёт за решётку на двое суток до выяснения.

— Я могу забирать тело? — холодно и отстранёно. Стараюсь не смотреть на Аллу и не думать о её ребёнке.

— Жди. Сейчас эксперт приедет, осмотрит — и заберёшь, — так же холодно, не скрывая злости, вызванной волнением за мою жизнь и желанием очистить город от бандитов.

Возвращаюсь в машину к Андрею — колени дрожат.

А если я правда следующая?

Ждём, когда криминалисты закончат, грузим тело в машину, едем в морг.

После Андрей всё же настаивает на обеде, и приходится вернуться на подстанцию, пока снова не дёрнули. Жду, пока он поест на улице. Бледное лицо и рыжие волосы на снегу стеной перед глазами. До боли страшно за свою жизнь. До жути мерзко.

Мобильник в кармане звонит. Извлекаю на свет, принимаю вызов.

— Привет, — голос Артёма звучит непривычно радостно, никак не вяжется с тем, что происходит вокруг.

— Привет, — со вздохом, пытаясь успокоиться.

— Могу за тобой заехать?

— Я на работе… Давай утром.

— Как скажешь.

— Артём, — быстро зову, пока трубку не положил, — Аллу убили. Ты знал?

— Нет. Мы с ней не общались.

— Ясно. Ладно, тогда до завтра, — отключаю звонок, пинаю носком ботинка комок влажного снега.

Голос Артёма звучал убедительно и искренне. Значит, всё-таки Акмаль.

Рита.

За ночь поступило множество вызовов, я сбилась со счёта. В памяти остались только смазанные лица пациентов, заевшая лента в аппарате ЭКГ и чертовски вкусный горячий кофе «3 в 1» в ларьке с шаурмой у кинотеатра.

К утру гудят ноги от беготни по лестницам в подъездах, мозоли на пятках стёрлись в кровь. Мышцы на онемевшей руке, таскающей нелёгкий чемодан, ноют от боли.

Хочу только принять ванну и провалиться в забытье в своей постели, коснуться головой подушки или любого похожего на неё предмета. Но вместо того чтобы ехать домой, сперва еду к сыну в больницу.

Кирюшу выпишут через несколько дней. Я жду этого дня, как жители восхода солнца — за Полярным кругом. Кажется, что с приходом в мою жизнь долгожданного ребёнка я наконец то буду счастлива в своих заботах и смогу дышать полной грудью. Смогу отпустить боль утраты. Смогу восполнить недостающую потребность организма, что произвёл на свет ребёнка, в хлопотах и заботе.

Захожу в палату к сыну — Кирюша спит. Не хочу будить, поэтому тихонько сажусь возле кроватки на стул и ласкаю взглядом маленькие пальчики на ручках с неровно, наспех отстриженными медсестрой ногтями.

Такой красивый мальчик! Кирюша создан, чтобы покорить этот мир. Ведь его невозможно не полюбить. И я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы этот мальчик, мой мальчик, рос в любви и не боялся познавать мир.

Так сладко дышит маленьким носиком, так забавно вздрагивают ресницы. Хочется скорее забрать его домой, чтобы был рядом под боком. Чтобы можно было лечь рядом и смотреть на него, пока сама не усну. Хочется готовить полезную еду, красиво украшать детскую кашу. Хочется пускать кораблики по пенистым волнам в ванне и строить замки в песочнице.