Он не из тех, кто будет обнимать после секса и нежиться под тёплым одеялом.

Ставлю стакан на тумбочку, ложусь рядом с ним, глажу ладонями спину, пробегаясь пальцами по линии позвоночника, утопающего между мышцами. На спине только один шрам — под лопаткой.

Кто-то вонзил ему нож в спину.

Ныряю сверху, целую его шею сзади, плечи, лопатки.

Не хочу знать, что он там пишет и какие дела решает в данный момент.

Спустя пол часа мой телефон тоже оживает. Трезвонит на всю квартиру входящим вызовом.

Приходится встать и идти за сумкой в прихожую.

На экране светится фото опера в форме, в погонах.

— Да, Миш, что там с девочкой? — сразу принимаю звонок.

— Поместили в психушку. Она в больнице на осмотре устроила истерику. Пыталась из окна выйти.

— Зачем сразу в психушку?

— Там присмотр лучше, и окна не открываются.

— Ясно. Тимур у вас? Сколько ему дадут? Он несовершеннолетний…

— Рит, Тимура убили. Пару минут назад. Дежурный из табельного шмальнул. Я тебе и звоню, чтобы сказать…

— Ясно.

— Рит, я к тебе еду.

Дрожь по телу проносится.

— Я не дома. — Вру, и надеюсь что уверенно.

— А где? Давай заберу.

— Нет, Миш, не нужно. Спасибо, что позвонил, — отключаю звонок и чувствую на затылке горячее, гневное дыхание.

Акмаль всё слышал.

Определённо.

Ещё и фотку опера увидел на звонке.

— Алексеев? — спрашивает тяжёлым тоном.

— Знаешь его?

— Честный мент. Взяток не берёт, хочет навести порядок в городе и лезет куда не надо. Что у тебя с ним?

— Ничего. Общаемся. По работе иногда видимся.

— Теперь не общаетесь.

— Почему? Он честный мент, а я люблю честных людей.

— Я тоже честный.

— Ты убиваешь.

— Я этого не скрываю. Не вру и не строю из себя того, кем не являюсь. Это честно.

— Я буду общаться с кем посчитаю нужным.

— Ты слишком дерзкая. Такие долго не живут.

— Угрожаешь?

— Переживаю.

Обнимает за талию, прижимает мой живот к своему.

— Я в душ, — сообщает, целует в висок.

Отходит, хватается за ручку, предполагая, что за этой дверью ванная.

— Нет! — кричу, мысленно разбиваясь о линолеум.

Акмаль, не отрывая руки от дверной ручки, оборачивается, долго высматривает в моих глазах что-то.

— Не открывай, — с мольбой.

Он двигает нижней челюстью из стороны в сторону. Опускает взгляд под ноги, недолго обдумывая.

Резко и решительно распахивает дверь детской комнаты.

Бежевые обои с голубыми облаками.

Кроватка-маятник с серыми бортиками, заправленная синей простынёй.

Над кроваткой — мобиль с ракетами, звёздами и космонавтами.

Запах из комнаты разом ухнул на голову, оглушил.

Меня парализовало.

Акмаль закрывает дверь.

— Сын? — спрашивает тихо, без эмоций.

Молчу. Слышу только стук собственного сердца, которое в аритмии заходится и оглушает громом в голове.

— Давно? — бросает следующий вопрос.

— Три года… — почему-то отвечаю, как робот, не своим голосом.

— Собирайся. Прокатимся.

«— Как ты можешь жить, Рита? Скажи мне, как? — с обвинением в смертном грехе, с презрением в глазах Вадим давил на меня морально. Уничтожал то немногое живое, что ещё во мне было, стоя у свежей могилы нашего сына. Кирюшу похоронили несколько минут назад.

Я всё ещё слышала глухой стук комков земли по крышке гроба. Этот звук въелся в мозг, врос в позвоночник.

Моя мама на похороны не поехала — слегла с сердцем в больницу после того, как узнала о смерти единственного внука.

— Живу? — спрашивала тихо, потому что сил не осталось. Глазами, выжженными от слёз, смотрела на мужа, на любовь всей моей жизни, и не понимала, за что и почему он меня ненавидит. — То, что я дышу, не значит, что живу.

Я дышала автоматически. Лёгкие работали по привычке. Сердце билось по инерции.

Кирюша родился с патологией сердца — врождённым синдромом удлинённого интервала QT.

Такое бывает редко — из-за мутации в генах.

Диагноз поставили ещё в роддоме.

Счастливый день, когда на свет появился наш сын, обернулся казнью для нас с Вадимом.

Самым страшным оказалось то, что я сама являлась врачом и осознавала все риски. Я мысленно видела сквозь маленькую грудь как работает его неисправный аппарат по перекачке крови. И знала, что наступит момент когда он остановится.

Мы оба, я и муж, одинаково, сошли с ума от горя, но продолжали бороться и верили в чудо.

Пять месяцев борьбы. Пять месяцев неимоверной любви к сыну. Пять месяцев ада — в страхе, в подсознательном ожидании, когда это случится.

Когда Кирюше было пять месяцев и восемнадцать дней, его сердечко остановилось — у Вадима на руках.

Я была готова умереть вместо него.

Я была готова убить себя, если бы это вернуло его дыхание.

Муж сорвался. Он плакал и кричал на меня, заставлял реанимировать, воскресить, орал в трубку на скорую, что та слишком долго ехала.

А потом долго сидел на полу, прижав к груди сына, и рыдал так, как не плачут взрослые мужчины, не подпуская ни меня, ни прибывших медиков. Как будто его любовь и тепло тела могли запустить сердце.

Трагедия нас сломала.

Но я была готова жить дальше. Не сразу — понимала, что нужно время. Думала, что мы справимся и в будущем ещё раз попытаемся стать родителями.

Вадим не смог.

Он считал, что ему больнее, что я недостаточно страдаю, не в полной мере разделяю его боль.

А я просто не могла объяснить ему, каково это — потерять ребёнка, которого носила под сердцем девять месяцев. Каково это, когда в груди до сих пор есть молоко, а ребёнка больше нет.

Но я всё равно надеялась, хотела верить, что пройдёт время и мы сможем начать жить заново.

— Я подал на развод, — сообщил трусливо, не глядя на меня, буравя взглядом свежую могилку.

— Нет, Вадим, пожалуйста… — умоляла его, хватала за руки. — Мы справимся.

— Мы уже не справились… — вырывая из окоченевших пальцев ткань чёрной водолазки.»

— Где мы? — спрашиваю, вглядываясь в зимнюю синеву, подсвеченную фарами, отойдя от болезненных воспоминаний.

Акмаль открывает окно:

— Эй, свет вруби! — не кричит, но его слышат.

Над нами загораются один за другим уличные фонари, освещая гоночную трассу.

Серое полотно чистого асфальта тянется между сугробов и исчезает за поворотом.

— Выходи, — бросает Акмаль, открывая свою дверь.

Встречаемся с ним на улице у капота.

— Прыгай за руль.

— Я не умею водить.

— Сейчас научишься.

Меняемся местами: я — на водительском, он — на пассажирском.

Страшно.

Я ни разу за рулём не сидела.

Волнения добавляет затяжное ожидание его вопросов относительно судьбы моего сына.

Но он словно чувствует, интуитивно понимает, что это запретная тема и лучше не ворошить прошлое.

— Снимай с ручника, — подсказывает.

— Где это? — растерянно бегаю взглядом по приборной панели.

— Вот здесь, — дёргает пальцами кнопку. — Теперь на D — это движение вперёд, запомнила? — спрашивает, переставляя рычаг.

Машина начинает катиться.

А я ещё ничего не нажимала.

— Почему мы едем?! — паникую.

— Руль возьми, — усмехается.

Сжимаю в ладонях тёплый кожаный руль.

— Нажми на тормоз, педаль слева.

Жму.

Но вместо того чтобы остановиться, машина рывком дёргается вперёд и мчится всё быстрее.

От испуга отпускаю руль, убираю ногу с педали.

Меня трясёт.

Акмаль спокойно, без лишних движений берёт руль одной рукой, выравнивает автомобиль, чтобы мы не врезались в сугроб. Смеётся.

— Тормоз слева, — повторяет.

Смотрю под ноги, вижу две педали.

Ставлю ногу на левую, надавливаю — машина останавливается.

Боюсь убрать ногу, вдруг опять поедет.

— Это плохая идея, — вымученно стону. — Я могу разбить твою машину.

— Не сомневайся в себе. Никогда, — строго, поучительным тоном. — Я не сомневаюсь. Я уверен, что ты разобьёшь мою машину, — с улыбкой. Такой спокойной, будто ему плевать на тачку. — Теперь переставляй ногу на газ. Давай, Рита, газуй! — подбадривает, провоцирует.