Смешно от того, что 83-летняя бабушка называет 73-летнего деда пацаном.

— Давление и правда высокое, — сообщаю. Ставлю укол.

— Слышь, пацан, укол тебе сейчас сделают, полегчает — и никуда от рассады не денешься! — весело угрожает пациенту старушка.

А дед прям плохо выглядит. Видно, что сил у него нет совсем. Устал. И усталость эта в серых блёклых глазах потухшим светом темнеет. От жизни устал. Трудно ему. А это самое страшное! Когда старики от жизни устают. Когда им кажется, что всё уже в жизни было, что хватит.

Бабка вон, несмотря на возраст, живее всех живых — активная, весёлая. Она ещё интерес к жизни не потеряла: у неё рассада на уме да планы на лето по разведению огорода на даче. А дед…

Нельзя терять интерес к жизни, никогда. Пока есть цели, пока хочется жить — и энергия будет, и позитив.

Ждём немного, делаем контрольный замер давления. Стабилизируется.

Старушка нас зовёт чай пить, с пирожками. Уже напекла с самого утра целый тазик. Мы вежливо отказываемся — так как не положено. По инструкции запрещено пить чай и принимать продукты от пациентов.

Бабушка обижается, не понимает отказа. В её время всё по-другому было. Не то что сейчас. Раньше, если верить рассказам Фёдора, врачи скорой от таких предложений не отказывались. А могли даже рюмку опрокинуть, если на застолье попадали.

— Не тяжело вам столько пирожков напекли, ещё и рассада ждёт? — улыбаясь, спрашиваю, стоя в прихожей.

— Тяжело, а как же! — с задором отвечает старушка. — Но я знаешь как? Я себе табуретку у плиты ставлю и сидя пирожки жарю. На даче у меня скамейка есть, малехонькая, так я с ней. Поставлю возле грядки и сижу, травку щипаю.

— До свидания, — роняет Санька, выходя из квартиры.

— Не болейте, — добавляю.

Остаток смены отработали спокойно, без происшествий. Много стариков было сегодня — может, бури магнитные, они к этому делу чувствительные.

Ночью удалось даже подремать пару часов на подстанции. Бандитские разборки стихли, раненых людей больше не поступает. Фёдор говорит, что это затишье перед бурей, что скоро начнётся настоящая бойня. Я склонна ему верить — из всех врачей на подстанции он самый опытный.

Утром мне несказанно повезло: Андрей подбросил до дома на своей машине и помчался к жене и ребёнку.

Не успела я зайти в свою квартиру, как звонок мобильного разрушил планы пропасть без вести в тёплой постели. Неизвестный номер. Терзают сомнения, стоит ли вообще принимать звонок. Наверняка очередной бот с рекламой или мошенники. Но что-то дёргает за нервы и заставляет взять трубку.

— Да.

— Вижу, ты уже дома? — утверждающий, пронизывающий до костей голос Артёма сверлит ухо.

Подхожу к окну в комнате, слегка сдвигаю шторы в сторону двумя пальцами, осматриваю двор.

— Ты следишь за мной?

Из посторонних машин — только большой синий джип, не новый и сильно забрызган дорожной грязью, из-за чего не видно номера.

— Нет. Я просто ждал, когда ты вернёшься.

— Зачем? — не свожу глаз со стёкол джипа, пытаясь разглядеть водителя сквозь тонировку.

— Спускайся, узнаешь, — усмехается.

Вроде по-доброму, но что-то настораживает. Может, интонация, или сам голос. Или то, что человек — бандит, который, очевидно, караулит меня у подъезда.

— Я после суток. Хочу спать, — отказываюсь от настойчивого предложения увидеться.

— Мне передали, что ты пожертвовала все деньги детской больнице, — удерживает на крючке, поменяв тактику. — Предлагаю съездить в другую больницу и внести пожертвования.

— Свидание? — отпускаю штору, отхожу от окна. Заниматься благотворительностью он может без меня.

— Да, пусть будет свидание.

— Я не очень выгляжу после работы, к тому же сильно устала.

— Ты выглядишь прекрасно, — улыбается голосом, который стал значительно мягче и ниже. — Это не займёт много времени. Я просто хочу немного побыть с тобой и сделать доброе дело.

— Добрые дела можно делать в одиночку.

— Я впервые хочу сделать что-то полезное для других. Без тебя никак.

— Ладно, жди. Приму душ и спущусь.

Отключаю звонок, снова выглядываю в окно, царапаю взглядом грязь на номерах, пытаясь разглядеть цифры. Интересно, от кого он шифруется? Акмаль тоже бандит, но его машина сверкает чистотой, а номера хорошо читаются. Чего не скажешь о его охране на «гелике».

А Артём — один. На грязной, неприметной машине.

Но я всё же решаю с ним поехать. Если от этой встречи зависит пожертвование в фонд больным детям, я поеду, даже если буду в коматозе.

Приняв душ, быстро переодеваюсь и выхожу на улицу. Целенаправленно подхожу к джипу и отмечаю хорошую интуицию: я угадала. Артём выходит из машины, одаривает красивой улыбкой и открывает пассажирскую дверь.

— Ты просто потрясающе выглядишь, — врёт, даже не заикаясь. Сверлит взглядом, изучает моё уставшее, невыспавшееся лицо.

— Поехали, — поторапливаю. Сбегаю от пытки взглядом, отвернувшись к окну.

Главврач детской больницы несказанно обрадовался приезду Артёма. Как только услышал о его намерении пожертвовать деньги на лечение детей, решил, что обязан провести нас по отделениям, устроить экскурсию и познакомить с маленькими пациентами.

Свидание… Наполненное сердечной болью, страданиями души за детей. За то, что любой другой человек — взрослый, познавший жизнь, с набором своих грехов — больше достоин смертельного диагноза, чем малыши, которые из самого плохого, что делали, — это раскидывали игрушки и проливали сок.

В носу щиплет от несправедливости. Да, странно искать справедливость в жестоком мире, но мне бы хотелось, чтобы дети никогда не болели. Чтобы родители несли наказание за свои грехи другим способом.

Это самое дикое, болезненное, страшное и в то же время офигенное свидание в моей жизни. Артём сделал это для меня, и, наблюдая за ним, понимаю: он и правда впервые занимается благотворительностью.

Ему некомфортно, он не чувствует кайфа от благодарностей главврача, его передёргивает от вида больничных стен, он сильно напряжён, но спокоен. Даже улыбается детям и без раздражения с ними общается.

— Мама! — детский крик летит по длинному больничному коридору и несётся вперёд мальчишки.

Я, главврач, Артём, заведующая отделением эндокринных заболеваний и старшая медсестра разом устремляем взгляды на пацанёнка. А тот с разбегу в мои ноги врезается, за карман пуховика двумя ручками хватается — ещё немного, и оторвёт.

Дергает меня за куртку, в лицо смотрит ясными детскими глазками.

— Мама, мама! — повторяет.

Если сейчас что-то скажу, то разревусь. Только господь знает, как я мечтала услышать это слово от своего сына.

— Кирилл! — старшая медсестра берёт мальчика за руки и пытается оторвать их от моего кармана. — Это не твоя мама! Оставь тётю в покое!

Моментально прихожу в себя:

— Как его зовут? — спрашиваю, заглядывая в посеревшие от разочарования детские глазки. Боец. Так вцепился в мой карман, что даже медсестра не может его оторвать.

— Кирилл Снегирёв, — отвечает заведующая. Улыбаясь, покрывает медсестру молчаливым матом во взгляде, чтобы та быстрее увела ребёнка. — У мальчика диабет.

— Где его родители? — наклоняюсь и беру малыша на руки. Тот сразу отпускает мой карман и смущённо улыбается. Надо же, такой худенький и лёгкий! На вид лет пять.

— Кирюша — воспитанник детского дома, — отвечает заведующая.

Медсестра тоже что-то говорит. Затем раздаётся голос главврача. Но я их не слышу. Вообще никого. Только тихий голосок Кирилла и неразборчивые слова песенки про маму из рекламы сока.

«Не отпущу», — решаю про себя.

Оцениваю состояние мальчика по внешнему виду, повадкам, мимике лица, речи и понимаю: помимо диабета у него есть и другие заболевания, связанные с развитием. Время упущено — в детском доме с ним никто не занимался. Но если я начну заниматься ребёнком, то к семи годам он не будет отличаться от сверстников.

— Мама! — выкрикивает громче на припеве песенки и дёргает головой, едва не выбив мне передние зубы.