— Рит, это тебе, — Санька протягивает веточку лилии с тремя большими розовыми цветами, обёрнутую в розовую бумагу.

Приехали.

— Спасибо, — принимаю цветок. Букетом сложно назвать, но всё равно приятно. Потратился парнишка, с его-то зарплатой. — Но у меня ещё не день рождения.

— Это просто так, для настроения, — светится, как гирлянда на ёлке.

— Сань… — понимаю, что нужно прояснить ситуацию и обозначить границы, чтобы парнишка не питал иллюзий и не забивал голову.

— Рит, я всё понимаю, — с грустной улыбкой. — Просто хотел, чтобы ты улыбнулась.

Это работает, потому что я улыбаюсь. Просто от того, что мне приятно такое внимание. Не навязчивое, не обязывающее к ответу.

Первая половина дня прошла спокойно. Никаких происшествий и особо интересных случаев. Один эпизод ветрянки, две ангины, четыре температуры на фоне ОРВИ. Можно сказать, отработали на лайте.

Пришлось купить бутылку воды, чтобы цветок не завял за смену, и поставить его в салоне у Андрея. Хорошо, что Санька додумался подарить его в машине, а не при всех на «разводе». Иначе нас бы уже к вечеру женили, а к следующему утру приписали свадьбу по залёту. На следующей смене интересовались бы, какой месяц беременности и кого планируем приглашать на свадьбу.

Ближе к вечеру новый вызов:

«Девочка 13 лет, мама не может разбудить».

Свет — погнали.

Особо не волнуемся: у подростков такое часто бывает. Их организм тратит много энергии на перестроение нервной системы, поэтому они часто быстро устают и много спят.

Приехали в обычный тихий уютный двор, каких десятки в городе. Панельные девятиэтажки на два подъезда. В подъезде исписанные стены, воняет собачьей мочой. Сломанный лифт.

Нам на последний этаж.

Санька шагает вверх бодрячком, несёт чемодан и смотрит на меня так, будто и меня готов нести, но предложить стесняется.

А я уже на третьем этаже останавливаюсь, чтобы дыхание перевести.

К седьмому этажу горят мышцы ног и каменеет попа.

К девятому не верится, что ступени закончились.

Находим нужную квартиру, звоню в звонок.

Дверь открывает молодая женщина, с виду уставшая и рассеянная. Не пьющая, но измученная. И дело не в переживаниях за ребёнка, а в физически тяжёлой работе. Потухший взгляд, замедленная реакция. Судя по всему, только с работы.

— Что у вас случилось? — иду за ней в зал.

Квартирка маленькая, бедный интерьер. Чисто, но без фанатизма.

— Я со смены вернулась, понимаете, я сутками работаю. Сперва на одной работе сутки, а оттуда — на другую, до вечера. Приезжаю домой, а она спит. Я её бужу, хочу спросить, почему посуду не помыла, а она не просыпается.

Одного взгляда на девочку достаточно, чтобы понять — она не спит.

— Сань, АБС, быстро!

Открываю чемодан, набираю в шприц антидот.

— Давление низкое, пульс слабый, — сообщает Санёк, измеряя показатели.

— Что с ней? — устало интересуется мама девочки. У женщины нет ресурсов на панику, она сама на ногах еле стоит.

— Передозировка, — бросаю, как мяч надоедливой собачонке, чтобы отвлечь её на пару минут и чтобы не мешала.

Ввожу препарат. Провожу вентиляцию лёгких через маску.

— Передозировка чего? — меняется в лице мама. Сквозь усталость от жизни прорывается материнское беспокойство.

Девочка приходит в сознание.

Кричит, отбивается, плачет.

Так не реагируют, когда в себя приходят.

Переглядываемся с Саней.

Что-то не так.

— Нет, Тимур, не надо! — вопит девочка.

— Анька! Тимур у себя в комнате! — кричит мама.

— Тимур — это кто? — интересуюсь.

— Старший сын. Ему 17. Мы с Аней тут, в зале, спим, а сын — там, в комнате.

Женщина уходит — видимо, вспомнила о супе. Запах горелого бульона уже чувствуется даже в зале.

Ввожу девочке седативный препарат — иначе невозможно осмотреть. Забилась в угол дивана, диким зверем на нас смотрит, воет.

Ждём, пока препарат подействует.

Лямка майки на пациентке спадает с плеча — цепляю взглядом огромный бордовый засос на ключице.

Внутри всё холодеет.

Санька тоже видит. И тоже всё понимает, но ещё отказывается верить.

Седативное начинает действовать. Аня позволяет себя осмотреть и даже отвечает на вопросы. Тихо, лениво, с полным отсутствием интереса к жизни.

Прошу Санька выйти из комнаты, а Аню — снять майку. Слушаю лёгкие и понимаю, что это пиздец. Грудь не просто в синяках — в гематомах. Такие же синяки на бёдрах.

Спустив с девочки трусы, натыкаюсь на кровь.

— Месячные?

Аня отрицательно машет головой.

— Тимур меня… — по лицу малышки катятся крупные хрустальные капли. — Он наркоман. Только мама не знает. Обкололся чем-то и… — Девочка снова воет, судорожно втягивает нижнюю губу в рот и зажимает ее зубами.

Тошнота застревает в горле.

Трудно оставаться профессионалом, когда становишься свидетелем подобной мерзости.

— Одевайся. Сейчас поедем в больницу. Ничего не бойся, хорошо? — Стараюсь говорить уверенно, но мне кажется, что голос дрожит.

— Я у него таблетки потом нашла, хотела умереть, — признаётся девочка. — Как я жить теперь буду? — подвывает, спрятав лицо в ладонях.

Моё сердце воет вместе с ней.

— Собирайся, вещи возьми на первое время, в больнице.

Выхожу из комнаты, передаю по рации о происшествии, чтобы сигнал передали полиции. Мне отвечают, что сигнал передали, и говорят, в какую больницу везти девочку.

Санька в афиге.

Стоим с ним в коридоре, слышим, как в зале девочка плачет, как хлопают дверцы шкафа (вещи собирает). Из кухни доносится звон кастрюль, тихая ругань на плиту и бульон с запахом гари.

Из единственной комнаты несет гремящей тишиной. Будто само зло притаилось, и высматривает обстановку в замочную скважину.

Набираюсь смелости. Практика показывает, что сложные вопросы нужно решать быстро, иначе можно никогда не решиться. Оставляю фельдшера в коридоре ждать, когда Аня соберётся, и иду на кухню.

— Мы забираем Аню в больницу, — сообщаю, повысив голос. — Я подозреваю, что ваша дочь подверглась сексуальному насилию со стороны брата.

— Да что вы такое говорите? Вы слышите себя? Насилию? Да Тимур обожает свою сестру! Он бы никогда! — женщина окончательно отошла от усталости после смены, бросила крышку от кастрюли, испуганно плюхнулась на табуретку у плиты.

— Полиция разберётся.

— Какая полиция? Не надо полицию! — причитает. — Не мог он!

Из коридора доносится шум, звук борьбы, мужские крики. И голос — явно не Санька.

Срываюсь обратно. Мамаша — за мной, переворачивая табуретку.

Перед Санькой стоит мальчишка. Худой, высокий. Не просто худой — высушенный. Наркозависимый уже не один год. Как мать не замечала?!

В обеих руках — по кухонному ножу. Один — для разделки мяса, второй — для цитрусов.

Готовился? Ножи заранее в комнате припрятал? Наверняка там у него и не такое дерьмо можно обнаружить.

Смотрит на Саньку стеклянным, безумным взглядом.

Фельдшер действует по инструкции: без резких движений, руки выставлены перед собой, корпус неподвижен.

Санька первый раз в такой ситуации.

Хоть бы не растерялся.

Я уже бывала в подобных передрягах, но каждый раз страшно, как в первый.

— Я не сдамся мусорам! Слышите?! — орёт Тимур.

— Сыночек, что же ты делаешь?! — испуганно взвывает мать.

— Так, парень, тише. Давай договоримся, — пытаюсь отвлечь его, переключить внимание на себя. — Смотри на меня. Я здесь. Мы сейчас обо всем договоримся, все обсуждаемо.

Он делает резкий выпад вперёд, рассекает ножом воздух у лица фельдшера.

Сердце летит в пропасть. Если Санёк рыпнется — этот нарик его изрежет.

Они под дозой способны на любое зверство. И силы у них — хоть отбавляй.

Неожиданно, словно только заметил меня, разворачивается.

Моё тело окатывает ледяным ужасом. От взгляда с расширенными зрачками, от того что передо мной стоит не человек, это уже давно пустая оболочка, поклоняющаяся своему наркоманскому кайфу.