Я не понимаю, как все так быстро произошло. Еще недавно я теряла голову в коридоре спортзала, а теперь уже утро Олимпийских испытаний, и мне нужно взять себя в руки, чтобы выйти и выступить. Игнорировать всех оказалось непросто. Почти неделю я на грани срыва. Единственное, что удерживает меня на плаву, — это эти соревнования.

На днях мне пришлось отключить уведомления, потому что ребята все еще продолжают писать. Я сначала разберусь со всем этим, а потом буду просить у них прощения. Телефон издает сигнал, вырывая меня из раздумий.

Похоже, этот парень — Мак 2.0, потому что каким-то образом умеет обходить все настройки телефона, которыми я пытаюсь от него закрыться.

Он называет ребят «псами». Не знаю, почему и за что он их так ненавидит, но он уже понял, что если пригрозить им, я сразу сдаюсь. Каждый чертов раз. Я знаю, что показываю свое слабое место, но ничего не могу с собой поделать. Я вырву ему глотку зубами, если он хоть подышит в их сторону.

Меня скручивает от тошноты, и я едва успеваю добежать до ванной, чтобы вырвать. Пальцы так и чешутся позвонить кому-нибудь. Папе, парням, Салливану — хоть кому-то, кто мог бы помочь. Вместо этого я набираю одну из немногих, с кем все еще разговариваю.

Она даже не успевает ничего сказать, как я уже начинаю тараторить:

— Эдди, он требует встречи со мной до испытаний. Что мне делать?

— Сейчас семь утра, и он требует тебя увидеть? Он вообще может хоть раз, блядь, не нести херню? Напомни, почему мы не идем к твоему горячему папочке или не звоним копам?

Она и так не утренний человек, а если добавить сюда психа, который напугал нас той ночью, она становится просто невыносимой.

— Мы пойдем, помнишь? Только не сегодня. Мне нужно пережить этот день, закрепить свое место в играх, а потом я сразу пойду в полицию. Ты же знаешь не хуже меня, что скандал в утро отборочных никому из нас не нужен.

— Ну, если быть точной, тебе, а не нам, но я понимаю, к чему ты клонишь. Ладно, пусть приходит в спортзал. Там безопасно. Что худшее может случиться? Попросит твои грязные носки?

Она смеется собственной шутке, но мне совсем не смешно.

Эдди не понимает всей серьезности происходящего. В ее глазах сталкер — это просто какой-то парень из школы, который мне не ровня. Просто кто-то, кому не хватает внимания, не представляющий реальной угрозы. Только вот этот ублюдок уже однажды похищал меня, так что я знаю, с кем имею дело.

Мы еще пару минут болтаем, прежде чем я кладу трубку, хватаю сумку и выхожу в спортзал. Сегодня будет хорошее соревнование. Кенз уехала около получаса назад, так что у нее было достаточно времени, чтобы взять свою утреннюю дозу кофеина.

И только когда я сажусь в машину и чувствую неприятное покалывание сбоку головы, я понимаю, что зря не поехала с ней.

Заставив себя встряхнуться, я выгоняю из головы мрачные мысли, которые начинают всплывать, и выезжаю из парковки. У меня есть пятнадцать минут, чтобы собраться, привести себя в порядок и выйти туда, чтобы надрать всем задницы и заработать свое место в команде. Остальное подождет до завтра. Сейчас время либо показать себя, либо заткнуться. Или, как всегда говорит Ксав перед каждым моим выступлением, начиная с самого первого, еще в детстве: «Иди и порви всех».

Дорога до спортзала оказывается короче, чем я ожидала. Наверное, потому что большую часть пути я провела, погруженная в собственные мысли. Подъезжая к заднему входу здания, я специально ставлю машину между Эдди и Кенз. До начала отборочных еще несколько часов, но за это время мы успеем настроиться, проверить снаряжение и мысленно пройти наши программы.

Я выхожу из машины, перекидываю ремень сумки через плечо и затягиваю потуже. Накидываю капюшон своего счастливого жакета и, опустив голову, направляюсь внутрь здания. В раздевалке нахожу свое место и бросаю сумку на скамью. На татами мы обязаны выходить в форме для разминки, но сейчас мой личный комфорт — это свободные черные спортивные штаны и старая толстовка Салливана с символикой кросс-команды.

Макияж уже нанесен, а волосы убраны в две французские косы, которые сходятся в высокий хвост на макушке.

Вместо того чтобы болтать и шутить с девчонками, как обычно, я надеваю наушники и включаю свой плейлист для соревнований на полную громкость. Наши шкафчики — не металлические ящики, а скорее ниши с лавкой перед ними. Я устраиваюсь поудобнее, поджимаю ноги и кладу подбородок на колени. Глаза закрываются сами собой, и я позволяю себе полностью расслабиться. Все мысли — обо всем и обо всех, кроме себя и того, что мне предстоит сделать, — уходят на задний план.

Не знаю, сколько времени я так просидела, когда вдруг чувствую, как чья-то рука ложится мне на плечо. Поднимаю взгляд — передо мной стоит Эдди, на лице тревога и легкие складки между бровями. Я снимаю наушники и выпрямляюсь, чувствуя, как мышцы ноют после того, как долго не двигалась.

— Что случилось? — спрашиваю, оглядываясь в поисках третьей участницы нашей команды, которую я сегодня еще не видела.

— Кенз зовет нас в старую раздевалку, — пожимает плечами Эдди. — Что-то про волосы и то, что она клянется к черту сбрить все с головы, если придется переделывать прическу еще раз. Я подумала, раз уж ты у нас шепчешься с косами, то ты идеальный человек для спасения ситуации.

Она тихо смеется.

Для Кензи и правда тяжело дается укладка в дни соревнований, она никогда не может сделать волосы так, как хочет. Обычно в итоге это делаю я. Это не должно занять много времени, поэтому я оставляю телефон и наушники на скамейке, беру пару разных расчесок, щетку с щетиной кабана и щетку для распутывания. Захватываю несколько маленьких и обычных резинок для волос и выхожу вслед за Эдди.

— Что она, черт возьми, делает в старой раздевалке? — замечаю я, когда мы сворачиваем в коридор к старым помещениям.

— Она сказала, что хотела размяться здесь, чтобы включить музыку и не отвлекаться, — спокойно отвечает Эдди.

Мы заходим в раздевалку, но Кензи нигде нет. Я разворачиваюсь, как раз вовремя, чтобы увидеть, что происходит, прежде чем удар приходится прямо в ребра. Пятьдесят тысяч вольт пронзают тело. Все мышцы сводит, боль разливается по каждой клетке, и кажется, что это длится вечность, хотя, наверное, всего несколько секунд. Как только разряд прекращается, я чувствую укол в бок шеи. Все вокруг начинает таять, и в последний миг я слышу истерический смех Эдди:

— Ты тупая сука.

Губы пересохли, будто я проглотила целую пустыню, а тело отчаянно кричит, требуя пошевелиться. В висках пульсирует боль, стучит в такт сердцу. Тошнота накатывает волной, и я чувствую, как все вокруг начинает кружиться. Сквозь обжигающую белую боль память постепенно возвращается.

Эдди.

Мы дружим с тех пор, как я начала готовиться к своим последним Олимпийским играм, когда еще учились в колледже. Она тогда появилась, и наши характеры с ней и Маккензи сразу совпали, словно все встало на свои места.

Черт. Она тоже в этом замешана?

Из горла вырывается стон, выдающий мое присутствие тем, кто находится в этой ледяной комнате. Теперь они знают, что я хотя бы пришла в себя.

Давай, Элена. Ты выросла с одним из самых безжалостных мужчин в стране. Ты справишься, ты выберешься отсюда.

— Ну здравствуй, моя маленькая гимнастка.

Этот голос.

Я приоткрываю глаза — ровно настолько, чтобы разглядеть высокого мужчину. Его глаза ледяные, цвета чистого неба, а волосы — белые, как свежий снег. Сходство настолько поразительное, что я не понимаю, как сразу не поняла этого, когда она впервые появилась в зале. Этот мужчина — точная копия того, кто был той ночью много лет назад, и в то же время он почти неотличим от той белобрысой суки, которая годами притворялась моей подругой.