Память Егора тут же всколыхнулась при упоминании знакомого имени. Шурик Бровин был старше лет на пять. Его мать заболела и умерла, а он сам прибился к каравану и ушел из общины. Больше о нем никто не слышал.

Когда впереди показалась крыша дома наместника, настроение у Женьки снова испортилось. Я видел, как ему не хочется даже приближаться к этому дому, но другого выбора не было. Каждый выживал как мог в этой общине.

Мы дошли до высоких ворот, и Женька подтолкнул меня вперед.

– Иди первым, а я за тобой.

– Ну ладно, – пожал я плечами и открыл створку.

Мне навстречу тут же ринулись три собаки и окружили, грозно рыча и скаля зубы.

– Егор, назад! – крикнул мне Женька. – Эти черти выпустили из вольера своих шавок!

– Не переживай. Они меня не тронут, – спокойно ответил я и тихонько загудел.

Собаки тут же навострили уши, перестали рычать и прислушались.

– Ом‑м‑м‑м‑м, – вибрация распространялась на всю округу, оповещая все живое, что рядом друид.

Собаки успокоились и просто легли на землю, не спуская с меня взглядов. От былой враждебности не осталось и следа.

Кстати, я сразу узнал мать Призрака. Она была крупнее остальных двух собак, шерсть серая с черными пятнами, но глаза точно такие же, как у моего питомца, – голубые.

Вдруг окно на втором этаже распахнулось, и показался наместник:

– Эй, ты что с ними сделал?

– Ничего, – пожал плечами, опустился на корточки возле матери Призрака и погладил ее по голове.

Собака радостно забила хвостом по земле.

– Ни черта не понимаю! Это они так защищают меня от чужаков? – продолжал распаляться наместник.

– Я для них не чужак, – ответил и махнул рукой Женьке, который опасливо заглядывал во двор. – Заходи.

Женька кивнул, медленно зашел, но створку за собой оставил открытой – путь к отступлению на тот случай, если собаки захотят на него наброситься.

– Зачем явились? – недовольным голосом спросил наместник.

– Поговорить хотим. Спускайтесь, – ответил я.

– Поговорить они хотят, – ворчливо передразнил он. – Дома им не сидится. Я только лег вздремнуть.

Закрыв окно, он скрылся в доме.

– Может, уйдем? – еле слышно спросил Женька. – Передумал я.

– Нет. Раз пришли, поговорим о деле, – твердо заявил я.

В это время дверь открылась, и показался сначала Бородач, а затем и наместник. Бородач, сложив руки на груди, угрюмо уставился на нас. Наместник же, хромая, спустился с крыльца и удивленно посмотрел на собак, которые просто развалились на земле и сонно щурились.

– На кой‑дьявол мне это шавки, если все кому ни попадя по моему двору шастают? – бросил он через плечо Бородачу.

Тот лишь пожал плечами и продолжил буравить нас взглядом, будто мы какие‑то нарушители.

– Ну, опять что‑то просить будете? – наместник посмотрел сначала на Женьку, а потом перевел взгляд на меня.

– Будем, – смело заявил я. – На то вы и наместник, чтобы к вам с просьбами приходили.

Он явно не ожидал такого ответа, поэтому на мгновение замер, но уже в следующую секунду сделал недовольное лицо и буркнул:

– Ну? Че надо?

– Навоза у вас в свинарнике много. Знаю, сам выгребал. Может, поделитесь? Я бы на поля раскидал, чтобы к осени хоть немного овощи подросли, а то, кроме ботвы, почти ничего нет.

– Ага, щас! С чего это я должен свой личный навоз вам отдавать? – возмутился он. – Он мне с неба не валится. Я сам этих свиней кормлю, за свой счет. Ты хоть знаешь, сколько мешок зерна стоит? А мешок муки?

– Нет, не знаю, – честно сказал я.

– Не знаю, – передразнил он меня. – Потому и не знаешь, что не покупаешь. А я каждый месяц по три мешка крупы и столько же муки беру, чтобы свиней прокормить. Навоз этот мой, я за него свои кровные заплатил. Понял?

– Но ведь часть овощей с полей вы тоже себе забираете, – порывшись в памяти, заявил я. – Хотя на самом деле никакого отношения к полям не имеете. Общинники сами их сеют, сами поливают и сами ухаживают. Почему бы вам хотя бы навозом свой вклад не внести? – упрямо проговорил я, глядя на наместника, которого сильно задели мои слова, и его лицо исказилось злобой.

– Слышь, сосунок, ты самый умный, что ли? Я наместник, а значит – власть. Как я сказал, так и будет. Уяснил?

Я выдержал его долгий испепеляющий взгляд и спокойным голосом ответил:

– Уяснил. Только ведь на власть всегда есть большая власть.

– Нет здесь большей власти, чем я. Понял? А теперь вали отсюда, пока не получил. Разговорчивый какой вырос. А ведь еще недавно за мамкину юбку прятался, когда меня видел. – Наместник оскалился. – Вали отсюда!

Меня упоминание матери, пусть и не родной, задело. Не хотелось, чтобы этот грязный человек даже говорил о ней.

Наступила гнетущая тишина, но я не торопился уходить. Наместник же продолжал насмешливо смотреть на меня из‑под кустистых бровей.

– Наместник, я тоже к вам по делу пришел, – поспешил вмешаться Женька, чувствуя надвигающуюся грозу.

– А тебе чего? – буркнул он.

– Отец слег с больной спиной. Я пришел за него поработать… Если позволите… – Он стушевался и покраснел под грозным взглядом мужчины.

– Слег, говоришь. То‑то смотрю, нет Сереги с самого утра. И что же ты, всю его работу на свои плечи взвалишь? – прищурился он.

– Да, – нерешительно выдавил Женька.

– Ну ладно. Подойди к Игнату. Он тебе все обязанности расскажет. – Наместник развернулся и хотел уйти, но охнул и присел.

– Чертова рана, когда уже пройдет? – еле слышно проговорил он и глубоко задышал, чтобы успокоить боль и прийти в себя.

– Что с вами? – не удержался я.

– Какая тебе разница? Иди отсюда, – отмахнулся он, выпрямился и, хромая, двинулся к дому.

– Могу сделать настойку от болей и воспалений, – предложил я. – Продам недорого.

Мужчина остановился и, обернувшись, с интересом посмотрел на меня.

– Настойку, говоришь?

– Да, но сначала покажите мне рану. Может, достаточно будет перевязки с травой поделать.

– Ишь какой. Весь в мать, – беззлобно произнес он и опустился на нижнюю ступень своего крыльца. – Ну иди, посмотри, если разбираешься.

Он снял ботинок, стянул носок, размотал кусок ткани и вытянул ногу. Сверху на стопе я увидел большую рану.

– Уж сколько таблеток выпил – не помогает, – пожаловался он. – Только хуже становится.

Меня так и подмывало спросить, уж не те ли это таблетки, которые он своровал у общины, но решил на этот раз промолчать, чтобы не разрушать то зыбкое перемирие, которое вдруг образовалось между нами.

Присев рядом с ним, я наклонился и внимательно осмотрел рану. Кожа вокруг красная и воспаленная, а местами – куски черной отмершей ткани. В самой ране виднелось что‑то белое.

– Кто‑нибудь осматривал вашу рану?

– Кто же ее будет осматривать? Вот думаю, если лекарства не помогут, мать твою попросить посмотреть.

– У нее ничего, кроме бинтов и марганцовки, не осталось, – сухо ответил я. – А я знаю, как вам помочь.

– Откуда ты можешь знать? – Он махнул рукой и бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Неважно. Давайте договоримся: я вашу ногу вылечу за пару дней, а вы мне за это отдадите навоз.

– Ошалел? Целую кучу навоза? А жирно не будет? – вспылил он и принялся обратно заматывать рану тряпицей.

– Ну ладно, как хотите. Мое дело – предложить, – равнодушно ответил я.

Пожал плечами и, кивнув Женьке, который выслушивал огромный список своих обязанностей, двинулся к воротам.

Мать Призрака встала и проводила меня до открытой створки. На прощание я вновь погладил ее по голове и уже хотел выйти, как наместник окликнул:

– Эй, Державин! Иди сюда!

Неспешно вернулся к крыльцу, на котором он продолжал сидеть и, сморщившись, надевал ботинок на больную ногу.

– Ладно. Если вылечишь за два дня, отдам половину навозной кучи.

– Половину? Но ведь этого будет мало! – возмутился я. – Поля просто огромные.

– Соглашайся или вали отсюда, – прикрикнул он. – Торговаться я с тобой не собираюсь.