Я подошел к сторожке и постучал в окно. Через пару секунд показалось белое пятно его лица.

– Здравствуйте! Можно зайти?

Глухарь кивнул. Я зашел в домик и увидел, что в самом разгаре сборы. Посреди комнаты большой потрепанный чемодан, в котором в идеальном порядке лежат вещи.

– Вы куда‑то собираетесь? – удивился я, ведь он не раз говорил, что срок ссылки заканчивается только осенью.

– Да, решил выехать пораньше. Поживу в Высоком Перевале. Заодно решу все бумажные дела, – ответил Глухарь и обвел взглядом свое жилище. – Столько лет прожил, а ничего не нажил. Одно старье.

Он горько усмехнулся и уложил рядом со стопкой штопаных носков пару вязаных шапок. Одну из этих шапок связала ему Авдотья.

– Вот приду я к семье, а они спросят: чего ты достиг за двадцать пять лет жизни? И что мне им ответить? Что показать? Протертые до дыр штаны? Или куртку, в которой я сюда попал и все двадцать пять лет проносил?

– Разве обязательно нужно чего‑то достигать? – пожал я плечами и присел на низкий табурет, стоящий у двери. – Просто жить и раньше времени не умереть – тоже большое достижение. Особенно здесь, в Волчьем Крае.

– Может, ты и прав, – неуверенно произнес старик и придирчиво оглядел полки. – Только как‑то нехорошо без подарков‑то. У тебя поделки остались? Я бы прикупил парочку.

– Нет, извините. Все продал, но пара кусков древесины еще осталось. Могу чего‑нибудь по‑быстрому выстругать, – предложил я, видя, как старик расстроился, что ничего стоящего не приберег на подарок родным.

И хотя он сомневался, что его кто‑то будет ждать у ворот, все равно надежда теплилась. Именно поэтому он так готовился к встрече.

– Если до утра успеешь, я буду очень рад. Всем буду говорить, что игрушку выстругал большой мастер и мой добрый друг Егор Державин.

Стало приятно, что Глухарь считает меня своим другом, поэтому дал себе слово не ложиться всю ночь, но старика порадовать.

Мы еще немного поговорили, и я засобирался домой, уже обдумывая поделку, которую намерен сделать из остатков Слоновьего ясеня.

– Слушай, Егорка, когда я уеду из общины, ты приди сюда и возьми себе все, что захочешь. Понял? – Он испытующе посмотрел на меня.

Я окинул взглядом старое, перекошенное от времени жилище старика и пожал плечами:

– Мне здесь ничего не нужно.

– Как это «ничего не нужно»? – возмутился старик и всплеснул руками. – Ты только глянь, какие новые занавески на окне висят! Им всего пару лет. Сними и отнести своей бабке. Уж она‑то найдет, куда их повесить. Мебель опять же может пригодится. Стол еще хороший, даже не качается. Полки забери, – он принялся тыкать пальцем то в одно, то в другое. – Посуду оставлю – забери. Вот здесь у меня всякая мелочовка, – Глухарь снимал с полок коробочки и открывал их передо мной. – Вот здесь все для шитья, и нитки разные имеются. Матери отнести. Свои инструменты во‑о‑он в том ящике под кроватью оставлю. У меня стамеска хорошая есть и молоток. И гвоздей пару десятков осталось.

– Хорошо, я подумаю, – неопределенно махнул рукой и хотел выйти, но Глухарь схватил меня за руку и с нажимом произнес:

– Я не хочу, чтобы моими вещами пользовались чужие люди. Пожалуйста, забери все отсюда. Что не пригодится: сожги или отдай кому‑нибудь другому, но ничего не оставляй в сторожке. Пообещай.

Он крепко держал меня за руку и не спускал выжидательного взгляда. Делать нечего – придется выполнить просьбу старика. Может, действительно, что‑то стоящее найду в его вещах.

– Хорошо. Заберу все до последней булавки, – заверил я, и только после этого пальцы старика разжались.

Он с облегчением выдохнул и кивнул.

Я вышел из сторожки и пошел домой, чтобы побыстрее приступить к созданию поделки из ясеня. Торговцы завтра рано утром выедут в обратный путь, поэтому нужно успеть порадовать старика.

Когда я рассказал домашним о том, что Глухарь собрался уезжать, все восприняли это по‑разному.

– Я так рада за него, – улыбнулась Анна. – Он много лет прожил в ссылке. Истосковался по родным, по дому. Наконец‑то закончилось его наказание, и со спокойной душой вернется к прежней жизни.

– Хм, а мне только забот прибавилось, – вставил недовольный Иван. – Теперь придется еще и стража нового искать. Вот кого мне назначить? – он всплеснул руками и обвел всех вопросительным взглядом.

– Женьку, – предложил я.

– Ага, сейчас! – хмыкнул он. – Ищи вас потом в Дебрях. Небось в первую же ночь в лес свалите.

Я пожал плечами. В принципе, он прав. Именно так и будет.

– Как же это он так… не прощаясь? – погрустневшая Авдотья медленно опустилась на стул. – Нет, так нельзя! Человек столько лет здесь жил. Столько всего перенес. Верно служил общине… Надо ему проводы устроить!

Она вскочила на ноги и принялась быстро говорить:

– Нужно устроить праздник. Созвать всех неравнодушных общинников. Накрыть на стол. Пусть знает, как мы к нему относимся. Что думаете?

– Согласна, он будет рад. Многие хорошо к нему относятся и придут проводить, – поддержала Анна.

– Можно. Почему бы и нет? – Иван равнодушно пожал плечами.

Энтузиазма в его голосе не слышалось. Он, в отличие от остальных, думал не о Глухаре, а о том, кого назначить на такую ответственную работу.

Пока Анна с Авдотьей обсуждали, как все устроить, я уединился в своей комнате и взялся за работу. Я уже придумал, кого выстругаю, поэтому снял кору с куска ясеня и, взяв карандаш, принялся наносить изображение… глухаря.

Увлекшись работой, я совершенно не обращал внимания на разговоры и шум, доносящийся из кухни. После того как убрал лишнее, взял тонкую стамеску и начал придавать птице узнаваемые черты: мощное тело, длинный хвост‑веер, изогнутая шея. Острым ножом вырезал клюв, глаза, очертания крыльев и перьев, аккуратно, чтобы ненароком не сломать, проработал лапы.

Когда большая часть работы была сделана, я даже сам удивился тому, как быстро это начало у меня получаться. Раньше на такой объем работ у меня бы ушло не меньше десяти‑двенадцати часов, сейчас же прошло всего часа четыре или пять.

Эти изменения произошли не только благодаря опыту, а еще и моему новому уровню развития. У меня окрепли руки, стали зорче глаза, движения – решительные и плавные, а раны и царапины почти мгновенно затягивались. Если раньше каждое движение давалось с огромным трудом, ведь у Слоновьего ясеня довольно крепкая древесина, то теперь я работал быстро и почти не напрягаясь.

Когда занялся более тщательной детализацией, дверь открылась и показалась Анна.

– Собирайся, пора идти.

– Куда?

– На проводы Глухаря. Забыл, что ли?

– Хорошо. – Я отложил поделку и, отряхнувшись от сора, уточнил: – А куда мы идем?

– Ты что ж, ничего не слышал? – удивилась она, критически оглядела меня и полезла в шкаф.

– Нет.

– Идем в трактир. Пол‑общины уже там собралось. Глухаря твой отец тоже пошел звать… На, надеть эту рубашку, – она протянула белую рубашку, которая оказалась мне впору. Даже слегка маловата.

– Странно. Еще недавно была на два размера больше, а сейчас еле влез. И куда ты только растешь? – Она пригладила мне волосы и пошла к выходу.

В трактире почти все места были заняты. Глухарь сегодня был в центре внимания. Я видел, что он не привык к такому, поэтому чувствовал себя неловко, но все же терпел и улыбался. Почти каждый пришедший подошел к нему, поблагодарил за службу и дружбу и крепко пожал руку, а кто‑то обнял и даже поцеловал.

Пышногрудая и ее помощники сновали между столами, поднося напитки и закуски. Как шепнула мне Анна, проводы устроены за счет самих же общинников, которые оказались не прочь скинуться деньгами и устроить прощальный праздник.

Никто не знал, за что сослали к нам Глухаря, но за все годы, что он здесь прожил, проявил себя только как добропорядочный, честный и добрый человек. Об этом не раз сказали во время тоста.

Только после полуночи гости начали расходиться. Мы с Глухарем вышли в числе последних и не спеша побрели вниз по Четвертой улице, в сторону ворот в Дебри.