Таким образом я оказалась здесь.

В квартире еще две комнаты, кроме этой. Одна — пустая. Во второй обитает некто Фролов. С виду алкаш, но Волохов сказа мне, что он в завязке и можно его не бояться. Я, конечно, и не боюсь, но все же предпочитаю лишний раз с ним не пересекаться. На кухню или в санузел иду только тогда, когда точно уверена, что он ушел или сидит у себя. На улицу не выхожу совсем. Все необходимое Роман мне привез.

Сейчас слышу звук закрывающейся входной двери и воспринимаю это как сигнал к действию. Раз сосед куда-то ушел, надо этим воспользоваться. Поэтому поднимаюсь и иду на кухню. Свет не включаю, здесь все и так видно благодаря уличному фонарю, висящему на столбе у входа в подъезд. Набираю воду в бутылку и слышу разговор двух мужчин на улице.

— Как там наша гостья?

— Все тихо, — это говорит Фролов. — Спит, ест, ничего не просит.

— Хорошо. Но ты, Олежа, все равно за ней приглядывай. Хозяин отблагодарит.

На цыпочкам приближаюсь к окну и выглядываю а улицу. До этого момента я была уверена, что кроме Волохова о моем месте пребывания больше никому неизвестно. Вижу напротив входной двери большой черный внедорожник, а рядом… Тоха! Тот самый, который битой разбил заднее стекло моей машины.

Быстро возвращаюсь к себе в комнату. Сажусь на диван, обхватываю себя руками. Что все это значит?

Ох, Алиса. Судя по всему это значит, что ты дура набитая! Вот что! Он обманул тебя! Опять! Демон! Обвел вокруг пальца! Сделал так, чтобы ты сама попросила о помощи! Наверняка теперь наслаждается своей победой!

Ненавижу! Хоть бы он провалился в ад! Хоть бы сдох!

Мысленно посылаю разнообразные проклятия на голову Волохова еще несколько часов к ряду. Но ведь надо что-то делать. Не сидеть же сложа руки.

Когда наступает утро пытаюсь просто уйти. Одеваю кроссовки, куртку и двигаю ко входной двери. Но она не открываетс, заперта на ключ. Зато тут же из своей комнаты высовывается Фролов.

— Вы куда? — задает вопрос.

— Хочу в магазин сходить, вина купить, — поясняю с доброжелательной улыбкой.

— Так не положено, — говорит он. — К тому же еще нет 11. Не продадут.

— Ладно, — быстро соглашаюсь. — Можете тогда вы, пожалуйста, сходить и купить мне красного сухого.

Протягиваю 5 тысяч.

— И себе что-нибудь возьмите на сдачу.

Фролов тут же вытягивает купюру из моих рук.

— Это я могу. Все сделаю в лучшем виде.

Он возвращается через час с бутылкой какого-то пойла и мешком дешевой еды: колбаса, конфеты, рыбные консервы. Хочет всучить мне сдачу, но я отказываюсь. У меня уже накрыт кухонный стол на двоих, и я предлагаю вместе поесть.

Сосед присаживается, но стакан от себя отодвигает.

Я все равно наливаю вино в оба и, сжимая в руке один из них, бросаю наживку:

— Олег, ну хоть чокнитесь со мной разок. А то как-то неловко за себя саму в день рождения тост поднимать.

Фролов кривится, но стакан берет, а я продолжаю давить:

— Винцо легкое, компот можно сказать. Что с него будет?

— Ну выпить за здоровье, конечно, святое дело, — сдается он наконец. — А сколько годочков-то вам исполняется?

— Двадцать пять.

— Юбиле-е-ей, значица!

— Ага.

— Эх! Была не была! За здоровье! — чокается со мной и опрокидывает в себя содержимое.

Слово за слово и вот уже бутылка пуста. Фролову явно мало, требуется добавить. Он снова удаляется в магазин. Обратно возвращается с бутылкой водки и в компании какого-то мужичка в ватнике. Банкет продолжается без меня.

Я запираюсь в своей комнате и лишь изредка приникаю к замочной скважине. Меня интересует состояние входной двери, которая находится как раз напротив. Пока что она по-прежнему заперта на ключ, который лежит в кармане штанов хозяина квартиры. Но еще не вечер.

Вот как раз-таки вечером, когда на огонек заглядывает еще несколько собутыльников Фролова, я улучаю момент и тихонько выскальзываю из квартиры.

На улице уже темно. Натягиваю на голову капюшон и быстро шагаю прочь от барака.

Иду долго и почти вслепую. Район мне совершенно незнаком. Вокруг ни души, спросить не у кого. Наконец выхожу к автобусной остановке. Если верить расписанию, то ходят они здесь раз в час и самый последний в 22.25. У меня по-прежнему ни малейшего представления о времени. Благо на противоположной стороне вижу пирожковую, в ней горит свет.

Захожу в тесное помещение, пропахшее горелым маслом. Внутри только сонная продавщица.

— Здравствуйте, можно кофе с молоком, — обращаюсь к ней. — И подскажите, пожалуйста, который сейчас час.

Женщина молча включает кофе-машину и указывает пальцем на телевизор, там как раз на весь экран идет отсчет секунд. 21.59.59.

Беру картонный стаканчик и сажусь за столик. Если повезет, то через 25 минут я уеду отсюда. Глотаю что-то очень отдаленно напоминающее кофе, и прислушиваюсь к диктору, рассказывающему новости.

— Сегодня при попытке рейдерского захвата был застрелен московский адвокат Роман Волохов.

На экране появляется фотография так хорошо знакомого мне лица.

— Возбуждено уголовное дело по статье 105 часть 1., — доносится до меня уже как будто издалека.

Санкт-Петербург

Попрощавшись с Иркой на Гостинке, я лечу-бегу сначала по Невскому, потом сворачиваю на Михайловскую улицу. Тут уже рукой подать до Михайловского дворца, в котором располагается основная экспозиция Русского музея. Сегодня у меня экскурсия по первому этажу для семьи бизнесмена из Аргентины. И я почти опаздываю.

Краем глаза замечаю, как из иномарки представительского класса, припарковавшейся у входа в гостиницу «Европа», выходит высокий молодой мужчина. Я не вижу его лица. Только широкие плечи и коротко стриженный затылок. Но все равно спотыкаюсь. Мое сердце тоже совершает какой-то немыслимый кульбит. Сначала бухается резко куда-то вниз, а потом начинает трепыхаться, как пойманная в силки птица, и разгонять кровь по сосудам в бешеном темпе.

И все из-за того, что мне кажутся до боли знакомыми и эти плечи, и этот затылок.

Так, Алиса, стоп! Успокойся! Это просто обман зрения! Галлюцинация!

Замедляюсь, встряхиваю головой, делаю несколько глубоких вздохов. Вроде как усмиряю разыгравшийся пульс и пытаюсь сконцентрироваться на окружающих предметах.

Вот, например, Александр Сергеевич[1] собственной персоной. У него на голове сидит наглая жирная чайка, с превосходством поглядывающая на проходящих внизу людей. Улыбаюсь и слегка склоняю голову, отдавая дань уважения гениальному русскому поэту.

Спешу мимо далее к мощным кованным воротам, около которых уже вижу Хуана, Мануэлу и их пятнадцатилетнего сына Николоса.

— Hola[2]! — здороваюсь со всеми.

— Hola! — хором отвечают супруги.

К их отпрыску обращаюсь отдельно:

— Buenos días joven. Por qué estás triste?[3]

Он смущенно улыбается и наконец тоже произносит несколько слов:

— Hola, Alice. Todavía no me he despertado.[4]

Мы вместе входим в здание, минуем помещения гардеробов, которые не востребованы летом, поднимаемся по мраморной лестнице из цоколя на первый этаж.

И стоит мне только вдохнуть родной, музейный запах, услышать скрип паркета, уловить эту незабываемую атмосферу, как весь остальной мир перестает существовать.

Доброе утро, Юрий Михайлович[5]. Здравствуйте Исаак Ильич[6]. Низкий Вам поклон, Василий Иванович[7]. Мне опять нужна Ваша помощь, чтобы просвещать и образовывать иноверцев. Покажем им все самое лучшее! Пусть не думаю, что у нас тут только медведи, гармошка и водка.

Два часа пролетают достаточно быстро. По усталым улыбкам своих гостей понимаю, что пора их отпускать.

Сама же не спешу покидать дворец. Иду навестить своего любимого Карла[8].

Сажусь на диван напротив монументального «Последнего дня Помпеи» и погружаюсь в разглядывание полотна, как делала это не раз.

Небо, покрытое грозовыми тучами, прорезают острые молнии. На горизонте виднеется кроваво-красное зарево. На фоне рушащихся от мощных подземных толчков зданий, изображены отдельные драматические сюжеты: мертвая женщина, за которую цепляется ее ребенок, сыновья, несущих своего раненного отца, аристократка с двумя дочерьми, с отчаянием смотрящие вверх. Как же мастерски художнику удалось передать атмосферу паники и ужаса, охвативших людей перед лицом надвигающейся катастрофы!