Дергаюсь.

— Отпусти!

— Нет, моя девочка. Я тебя не отпущу. Теперь ты мне принадлежишь, и пока я тебя хочу, ты будешь рядом.

— Пошел ты…

— Пошел я? Ха. Ты ничуть не изменилась, дорогая. Может быть, я тебя выебу прямо на этом столе? Сейчас? Вместе с Дамиром? Чтобы ты привыкла побыстрее. Говорят, переход вместе с привычным дается попроще…

Снова дергаюсь.

Золотову смешно. Он меня отпускает, потом отклоняет голову назад и шепчет, но так, чтобы мы слышали.

— Господи, не верю! Спасибо тебе Всевышний. Ты ее ничуть не изменил для меня.

Он резко опускает хищный взгляд и приглушенно, сухо рычит.

— Прямо как мне бы этого хотелось. Ведь мне хотелось. Чтобы ты орала, сопротивлялась и посылала, а я учил тебя получать настоящее удовольствие, — его губы искажает яростная ухмылка, — Я хотел содрать с тебя эту гребаную маску невинной овцы, которую ты так отчаянно носишь. Хотел спустить тебя с иллюзорного облака обратно на землю! Потому что ты, сука паршивая, ни хрена не отличаешься от них всех! Ты такая же прожжённая, охотная до бабла дырка! И это тебе важно. Любовь? Просто хороший, маркетинговый ход, ведь знаешь, как бывает? Мужикам становится скучно на вершине. Здесь слишком много возможностей, слишком много того, что можно сделать с человеческим телом! А потом становится скучно...понимаешь, да?

— Заткнись...

— Не хочешь слышать? Но придется. Ты же прекрасно понимаешь, что Кирюше...черт возьми! Человеку, который провернул такое! Тоже нужно что-то новое. Остальное он уже пробовал. Он все пробовал! Черт возьми, да он был моей легендой!

— Ты больной ублюдок...

Золотов застыл. Руки Дамира сильнее меня сдавили, но это...так сказать, неважно. Я смотрю только в эти глаза, которые начинают дико чернеть.

И мне страшно...

Золотов и тогда был не сахар, а сейчас… что-то незримо изменилось. Что-то… черт, очень сильно изменилось и стало только хуже. Золотов стал… хуже! И, казалось бы, разве это возможно? Но вот вы видите его перед собой, и да. Это возможно.

Внезапно он резко поворачивается, чеканит шаг куда-то в сторону окна в конце кабинета, снимает по пути пиджак. Я чувствую, как у меня изнутри сцепляет льдом все то, что должно пылать огнем — и это самый ужасный твой кошмар.

Каждой женщины.

Потому что, может быть, я и идиотка, но я знаю, что сейчас будет. Догадалась. Это приходит просто, как зажженная лампочка над твоей головой.

На инстинктах.

Колени слабеют. Меня начинает трясти, и я вот-вот рухну. Может быть, если бы Дамир не стоял позади, я бы точно рухнула, но он держит.

Я его ненавижу.

Ненавижу!

Как ты мог так со мной?! Как?! Надавить на все слабые места — снова! И загнать меня в эту ловушку… господи! Ты ведь был другим. Ты был хорошим и добрым… что с тобой стало?! Что с тобой сделали деньги?!

Я не знаю. И нет у меня вариантов задать этот вопрос — к лицу прижимается его рука, а в ней тряпка с ужасно едким запахом, от которого слезятся глаза.

Инстинктивно делаю глубокий вдох, мир плывет.

— Какого хера ты делаешь?! — орет Золотов откуда-то издалека.

Второй вдох. Мир теряет краски и очертания.

— Да бля! Убери ты эту гребаную тряпку!

— Ты же дал сигнал!

— Я ни хрена не давал тебе сигналов!

Третий вдох. Меня утаскивает на дно.

Я никогда не теряла сознания, и это по-настоящему страшно. Буквально до паники! Будто бы маленькая смерть. Словно все! Ты сейчас потонешь во тьме, и никогда больше не будет света, поэтому я цепляюсь за жизнь. Если бы она имела физическую форму, я бы цеплялась за нее до сорванных ногтей и сломанных зубов.

Но она не имеет.

Да и я бы не удержала… я слабая. Я тону.

Последнее, что я слышу — это Дамир.

— Я просто тебя не так понял! Подумал, что пора. И вот.

Я оседаю на пол.

— Ладно, все. Завали. Может быть, даже к лучшему. Не хочу портить отношения с Заиром и себе…

Что он там не хочет портить себе, я не услышала. Темнота сожрала окончательно.

Конец.

Меня никогда не травили.

Слава богу, все эти страшные истории про коктейли в клубах от случайных мужчин, а потом провал и еще более страшные мысли поутру от характерной боли в теле обошли меня стороной. Но! В тот период, когда Дамир начал ломать меня через колено… признаюсь честно, я пристрастилась к вину. Порой, и к чему-то покрепче.

Так просто было проще. Даже не так. Более подходящая характеристика: так было… возможно.

Я знаю. Люди редко признаются в том, что выпивают… слишком много, но я готова это признать, в чем, как мне видится, скрывается главное благо. Зависимый человек придумает кучу оправданий, лишь бы только откреститься от своей зависимости. Возможно, это даже первый ее признак — отказ от правды. Я же, обернувшись назад, абсолютно точно могу сказать, что выпивала слишком много и слишком часто. Да, мне бы хотелось плотно закрыть глаза и уши, а потом притвориться, что такого периода в моей жизни никогда не было, но… пожалуй, я уже сделала достаточно ошибок, когда закрывала глаза и уши, отворачивалась и делала вид, будто ничего такого не происходит, и урок свой выучила.

Хотя бы какой-то…

Медленно касаюсь кончиками пальцев взмокший от пота лоб. Глаза открыть больно, в горле сухо настолько, что его дерет. Это состояние чем-то похоже на похмелье, и я его помню. Не такой силы, конечно, но… да, что-то схожее имеется.

А потом наступает страх.

Я резко проваливаюсь под лед, и вот этого со мной не случалось еще. Я пила одна дома, в квартире, где мне ничего не угрожало, и я всегда помнила, что со мной происходило. В первое мгновение стоило только открыть глаза, как я забыла. Просто ничего не было — густая, липкая тишина и чернота. До меня дошло не сразу. Лишь когда глазам вернулся фокус, и я смогла разглядеть рамку с фотографией на тумбочке рядом с постелью.

С нее на меня смотрит Золотов и Настя.

Резко сажусь, игнорируя боль в башке, что похожа, возможно, на удар по ней топором. По крайней мере, я думаю сразу о нем — о тяжелом обухе, которое опускается прямиком на темечко.

Жмурюсь, втянув свою бедную голову в плечи, но боль — даже такой силы, — не способна меня надолго обезвредить. Я много боли пережила. Ментально, в основном, конечно. Даже эти тупые пощечины больше не про физику все-таки, а про душу — по ней меня ударили дважды. Руками. Через тело. И на ней останутся следы; навсегда.

Неважно…

Я хватаю рамку и смотрю на фотографию. Не могу пошевелиться. Только глаза в движении.

Плавно их поднимаю и понимаю. Я узнаю! Гребаную комнату, гребаную спальню, гребаный дом в загородном клубе гребаного папаши, гребаного Золотова!

Они привезли меня сюда…

Окна плотно закрыты. Так как я не собираюсь тут рассиживаться, буквально к ним подскакиваю, но механические шторы, которые обычно работают от пульта, их заблокировали. Думаю, смысла искать пульт тоже нет. К чему тратить время? Его отсюда явно забрали.

Оборачиваюсь. Дверь. Я не хотела пользоваться дверью. Даже если она открыта, дверь была бы самым опасным способом выбраться из дома. Кто там внутри — я без понятия. На кого напарюсь? Тоже. Скорее всего, на главного монстра московского ада — на Золотова.

Сука…

Но у меня нет выбора. Сидеть на постели и просто ждать? Чего? Лучшей участи? Я вспомнила все из того, что произошло, поэтому хорошо зафиксировала взгляд ублюдка. Он смотрел на меня, как на долгожданный трофей. Как на добычу. Не на человека — так смотрят на кусок мяса. Наверно, так смотрели на него люди в блокадном Ленинграде.

И от этой параллели мне еще страшнее становится.

В какой-то момент хочется сдаться. Просто… опустить руки и принять судьбу — вот насколько этот взгляд из моих воспоминаний, который останется там навсегда уродливым, выжженным клеймом, меня на самом деле напугал. Кажется, в это мгновение я совсем не чувствую своего тела, не могу пошевелиться, не могу даже вздохнуть. Возможно, за этот миг в моей голове просто проносится вся та перспектива приготовленных пыток и унижений, через которые я просто не смогу пройти и остаться живой.