— Во-первых, это ты настоящий? Не манекен? Если я в тебя выстрелю, ты умрешь?

— Да, это я настоящий, и нет, потому что я не настолько глуп, чтобы впустить тебя сюда без защиты.

Мы с Габриэлой перебиваем друг друга:

— Почему ты пытаешься меня убить? — спрашиваю я, а она: — Зачем тебе так нужна бутылка Дариуса?

— Пожалуйста, по очереди.

— Я не буду поднимать руку, чтобы задать вопрос, — говорю я.

— Что ты собираешься делать с бутылкой Дариуса? — спрашивает Габриэла.

— Спрячу ее, — отвечает он. — Закопаю в таком месте, где никто и не подумает ее искать. Брошу ее в нефтяную скважину на шельфе, пусть ее подберет следующий марсоход. Что бы там ни мешало его найти. — Он смотрит мне в глаза и указывает на меня. — И я пытаюсь убить тебя, потому что ты хочешь её открыть.

— По-моему, когда ты так на кого-то указываешь, нужно говорить "J’accuse^[11]" или что-то в этом роде, — говорю я. — С чего ты взял, что я хочу её открыть?

— А зачем ещё тебе возвращаться?

— Я… что? Ты думаешь, я сам себя вернул? Ты что, не понимаешь, как это работает? Ты же знаешь, что смерть, это билет в один конец, верно?

— Ты некромант, — говорит он.

— А ещё день назад я был мёртвым некромантом. У меня даже тела не было. Чёрт, я даже не был собой.

— Он так решил, потому что делает поспешные выводы, основываясь на предрассудках и неполной информации, — говорит Аманда, входя в комнату. — Это у него вроде как привычка.

— Аманда… — начинает Холт.

— Нет, Артур. Я лишь сказала тебе, что Картер вернулся, и подумала, что это может быть как-то связано с бутылкой. Остальное твоя заслуга. Я несколько раз пыталась тебе сказать, но ты отказывался слушать.

— Профессор Холт, — говорит Габриэла, — Эрик не воскрешал себя из мёртвых.Это я сделала. Он тоже не хочет открывать бутылку.

— Да, это ее идея. Я хочу запереть этого ублюдка надежнее, чем монашескую задницу. А она хочет вытащить пробку.

Холт смотрит на нее.

— Ты хоть понимаешь, насколько опасна эта мерзость? — Каждый раз, когда кто-то произносит слово "мерзость", у меня на затылке встают дыбом волосы. Интересно, откуда Рамеш это перенял.

— Да, — говорю я, — и через пару дней, с моей помощью или без, эти чары рассеются. И если мы не придумаем, куда еще его поместить до того, как это произойдет, он вырвется на свободу. Не знаю, что он сделает, но он провел там последние восемь тысяч лет, и я уверен, что у него есть целый список людей, которых он с удовольствием навестил бы.

— Как такое возможно? — растерянно спрашивает Холт. Я знаю этот потерянный взгляд. Ты думаешь, что знаешь все ходы и выходы. Думаешь, что точно знаешь, что происходит, а потом, бац! получаешь пулю правды прямо в лоб и понимаешь, насколько ты ошибался.

— Дариус наложил на бутылку какие-то чары, которые, как мы думаем, ослабили изначальные чары, — говорит Габриэла.

— Ловушки, — говорю я. — Очень неприятные. Я могу снять чары с бутылки, но если я попытаюсь что-то с ними сделать, например усилить их, добавить что-то еще, то все быстро полетит к чертям.

— Вот почему мы здесь, — говорит Габриэла. — Мы подумали, что раз тебя так заинтересовала эта проблема, то, может быть, ты знала о слабеющих чарах и у тебя есть план, как это исправить. Например, еще одна бутылка или что-то в этом роде.

Холт обессиленно откидывается на спинку стула.

— Это невозможно, — говорит он. — Как я мог быть таким глупым? Таким слепым?

— Ты злишься, — мягко говорит Аманда. — Он ни в чем не виноват.

— А ты не пробовал обратиться к психотерапевту? Может, тебе нужен "Золофт"? Хороший антипсихотик? Может, просто вытащишь голову из задницы? — говорю я, и в моем голосе нет ни капли мягкости.

— Эрик, — говорит Габриэла. — Не будь к нему так строг.

— Нет, — говорю я. — К черту его. Вчера я убил троих его людей, которые пришли за мной. Из них только один был магом. Двое других были обычными людьми, которым не повезло. И он наблюдал за тем, как они гибнут, глазами своего маленького манекена. Это не дает ему права быть таким снисходительным.

— Они не должны были умереть, — говорит Холт. — Они не должны были умереть.

— О, но они могли убить меня.

— Ты уже был мертв, — говорит он и хлопает ладонями по столу. — Ты был мертв, и ты должен был оставаться мертвым. Эти люди… Я совершил ошибку и полностью беру на себя ответственность за нее. Я сожалею о каждой из этих смертей.

— Хорошая отговорка, — говорю я. — Помогает тебе спать по ночам?

— Не особо, — говорит он. — А как ты оправдываешь тысячи убитых тобой людей?

— Ты имеешь в виду тех, кого убил Кецалькоатль? Ты путаешь богов, профессор.

— Почему бы нам всем не сделать шаг назад, — говорит Габриэла спокойным, рассудительным голосом. — Мы пришли сюда, чтобы поговорить с тобой о бутылке. А еще чтобы вернуть тебе то, что ты потерял.

— Украли, — говорит Холт. К этому времени в кафе не осталось никого, кроме нас четверых. Несколько студентов, которые были там, собрались и ушли.

— Ты же знаешь, что этот парень тебя боится, да?

— Что?

— Тот парень. Который на меня набросился. Он сделал это, чтобы произвести на тебя впечатление. И когда ему надрали задницу, он тебя не выдал. И не из преданности. Он боялся того, что ты с ним сделаешь.

— Это неправда, — говорит Холт, но в его голосе слышится сомнение.

— Он думал, что я съем его душу, но все равно не выдал. Из страха. Так скажи мне, профессор, почему мальчик так вас боится?

— Эрик, — говорит Габриэла. — Сейчас не время.

— Он мой сын, — говорит Холт. — Я… может, и обращаюсь с ним чуть строже, чем с другими студентами, но…

— Всем в этом кампусе как минимум по восемнадцать, а то и по двадцать лет. Сколько вашему мальчику? Тринадцать? Четырнадцать? Похоже, что так.

— Эрик…

— Нет. Этот парень боится своего отца. Я слышал такой тон в детских голосах, но все эти дети были как призраки, боялись того, что сделают с ними родители, пока те не переходили черту. Я не отдам его в руки человека, который просто возьмет и изобьет его.

Холт закрывает глаза. Я чувствую исходящую от него ярость, но в то же время и печаль.

— Я просто хочу, чтобы с ним все было в порядке.

Это правда, я вижу. Но его представление о том, что значит "в порядке", может не совпадать с представлениями самого парня, а его представление о мотивации, скорее всего, включает в себя много криков. А может, и побоев.

— Если я верну его тебе, — говорю я, — что ты с ним сделаешь? Накажешь за то, что он слишком старался? За то, что попал в такую ситуацию? За то, что делал это, чтобы ты им гордился? Ты собираешься "преподать ему урок"?

— Нет. Я бы никогда… Вы слышали выражение "строгая любовь"? — спрашивает Холт. — Меня так учили. И я пытался научить этому Джордана. Думаю, я стал строже с ним после смерти его матери. —  У меня внутри все сжимается. Я знаю, к чему это ведет. И ничего хорошего в этом нет.

— Она погибла при взрыве в Верноне, — говорю я.

— Так и есть, — отвечает Холт. — Она была инспектором по надзору в Агентстве по охране окружающей среды. Она была на каком-то химическом заводе, оформляла документы и ехала сюда, чтобы забрать нас с Джорданом.

Было бы здорово, если бы я действительно не был во всем этом виноват. Но все, взрыв, пожары, нападение Кетцалькоатля и, да, смерть жены Холта произошло по моей вине. Я достаю бутылку с духом и кладу ее перед ним.

— Отдай ему и открой. Чем ближе, тем лучше. Может, даже заставь его выпить.

Холт берет бутылку.

— Если ты ждешь благодарности за то, что вернул мне сына после того, как похитил его, то не жди. Это ничего не меняет в наших отношениях.

— Я и не думал, что изменит, — говорю я. — Но я попрошу тебя об одном и потребую другого. Не мог бы ты, пожалуйста, воздержаться от попыток убийства до тех пор, пока мы не решим проблему с этой бутылкой?