У меня тогда весь мир рухнул, а он как ни в чем не бывало продолжал жить. Я сделал вид что ни чего не знаю, а на его вопрос: «Видела ли последние новости в чате», ответила, что удалила его давно.

Тогда у меня был четкий план, ударить его по больнее.

И ударила.

Вышла замуж за другого.

— Слушай, не говори об этом никому, пожалуйста, — выдавила я, вставая из-за стола так резко, что стул заскрипел по паркету, как в дешёвом ужастике.

Карина подняла на меня свои идеальные брови, потом медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой в универе у парней падали челюсти, а у девчонок — самооценка.

— Алин, я теперь официально спонсируемый инфлюенсер с контрактом о неразглашении на миллион евро, — она театрально приложила ладонь к сердцу. — Если я начну трепаться про чужие драмы, меня засудят быстрее, чем ты скажешь «Прыщ». Так что молчу, как рыба об лёд.

Я выдохнула. Кажется, впервые за последние полчаса нормально вдохнула.

— Спасибо.

— Не за что. И вот ещё что, — она встала, подхватила свою Birkin и уже на выходе из кофейни, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Завтра надень красное. Тебе идёт красный.

— Завтра?

Она закатила глаза так, что я услышала, как они скрипнули.

— Легинсы, Алин. Презентация моего бренда. В семь вечера. Я скину адрес, номер тот же?

Я кивнула, как автомат.

И мы разошлись по разным сторонам.

Максим

Я до сих пор не могу это совместить.

Вот сидит передо мной Сергей Викторович. Пятьдесят семь лет. Пузо уже не прячется даже под дорогой рубашкой, но плечи всё ещё широкие, взгляд тяжёлый, руки в старых шрамах. Человек, от одного звонка которого исчезают проблемы, люди и целые фирмы. Человек, которому я доверяю больше, чем кому-либо на этой планете, кроме, может быть, Ольги.

И этот же самый человек — Пупсик.

Пупсик, мать его.

Мужик, у которого пол-города в долгу, который может одним звонком решить любую проблему, но для своей жены он просто Пупсик, который должен приносить цветы и не забывать про годовщину.

И поверьте, не дай бог забудет.

Я прихожу сюда уже четвёртый раз за последний месяц. И каждый раз говорю себе: это последний. Потом возвращаюсь.

Потому что по-другому их не достать.

— Ну что, Максим Андреич, — Сергей Викторович откидывается в кресле, пузо чуть выпирает над ремнём, но спина всё ещё прямая, как у военного. — Твои «друзья» из «Северного кредита» снова в новостях. Вчера в Химках один должник в реанимации. Переломы, внутреннее кровотечение. Пишут — упал с лестницы. — Он усмехается. — Девять раз. С девятого этажа.

Я молчу. Киваю. Знаю.

— Я же тебе говорил ещё в марте, — продолжает он, крутит в пальцах тяжёлый золотой перстень. — Эти мрази перешли грань. Когда-то просто выбивали, теперь — калечат. А калечат — значит, следы. А следы — это уже не наш бизнес. Это уже статья.

— Я хочу по закону, — говорю я в который раз.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом вздыхает. Тяжело, как человек, который устал объяснять ребёнку, что Дед Мороз не существует.

— Максим. Ты хороший мужик. Честный. Я тебя уважаю. Но ты всё ещё думаешь, что закон — это волшебная палочка. — Он поднимает трубку внутреннего телефона. — Лена, принеси папку «СК-47».

Через минуту на столе появляется толстая чёрная папка. Он открывает. Фотографии. Протоколы. Выписки. Справки из больниц.

— Вот, смотри. Это только то, что мы нашли. Двадцать три случая. Двенадцать — с тяжкими. Три — смертельные. Он переворачивает страницу. — А вот это — интересно. Директор «Северного кредита» — некий Громов Игорь Валерьевич. Официально — предприниматель. Неофициально — зять заместителя начальника ГУ МВД по Москве. Понимаешь?

Я понимаю.

— То есть, — говорю медленно, — если я пойду официально, они закроют дело за неделю.

— За три дня, — поправляет он. — И потом придут к тебе. Или к ней.

Я сжимаю бокал виски так, что стекло чуть не трещит.

— Я не позволю.

— Я знаю, — он кивает. — Поэтому мы и работаем. Тихо. По кусочкам. Он достаёт ещё одну фотографию. — Вот этот — их главный «выбивала». Кличка Шрам. Был у Алины дома. Помнишь?

Я киваю.

— Он уже под колпаком. Две недели назад в Подмосковье «случайно» остановили на трассе. Нашли в багажнике ствол без номера и пару пакетов. Сейчас сидит. Молчит пока. Но мы работаем.

— А Громов?

— Громов — последний. Когда он останется один, без охраны, без крыши, вот тогда и пойдём по закону. Он закрывает папку. — Ты же этого хотел. Чисто. Красиво. Чтобы ни одна собака не тявкнула.

Я молчу.

Он смотрит на меня, потом вдруг улыбается. Улыбка у него редкая. Тёплая. Такая, какой я его помню ещё с тех времён, когда Ольга притащила меня к нему впервые.

Я тогда чуть в штаны не наложил. Ну представляете, помогаешь ты женщине в кафе, она предлагает тебе работу и привозит на Рублевку. Ворота метра три высотой, охрана с автоматами, собаки размером с телёнка.

Думал: всё, приехали, сейчас в подвал, лопата, яма. А она выходит из машины, как ни в чём не бывало, и говорит: «Не ссы. Это мой Пупсик».

И вот дверь открывается. Он стоит на пороге. В домашнем свитере. С котом на руках. И улыбается. Тепло. Как отец.

— Ну что, студент, — говорит, — Ольга сказала, ты голова. Проверим.

Я стою, как дурак, и не знаю, куда деть руки. А он протягивает мне кота (здоровенного рыжего ублюдка) и добавляет: «Держи Василия. Он любит, когда ему за ухом чешут. И я тоже».

А я между прочим вообще котов не люблю, грязи от них много и воняют.

— Кстати, — говорит он, наливая себе ещё виски, и вырывая меня из собственных мыслей. — Ольга вчера опять на меня наехала. Говорит, я ей мало внимания уделяю. Что с ней не так?

— Ребенка ей надо — усмехаюсь и выпиваю бокал залпом.

Сергей Викторович замер с бокалом у губ, потом медленно поставил его на стол. Взгляд его стал тяжелым, но не злым, скорее, как у человека, который вдруг понял, что всю жизнь стрелял мимо мишени.

— Ребёнка, говоришь? — переспросил он тихо. — С чего взял?

Я рассмеялся.

— Серьезно? Вам же не по пятнадцать лет? Ей тридцать пять скоро, часики то тикают. Женщина, когда говорит "мало внимания", — продолжаю я, наливая себе ещё порцию, — на самом деле имеет в виду "мне нужно что-то большее". А Ольга — не из тех, кто будет ныть про цветы или романтику. Она практичная. Если жалуется на внимание, значит, чувствует пустоту. И в её возрасте... ну, вы понимаете. Биология не шутит.

Сергей Викторович молчит. Сидит, смотрит в бокал, как будто там ответ на все вопросы жизни. Перстень на пальце поблёскивает под лампой, а в комнате вдруг становится тише — только тиканье часов на стене да далёкий гул машин за окном.

— Тридцать пять, — повторяет он тихо, как эхо. — Уже тридцать пять...

Я киваю. Знаю, что вдарил по больному. Ольга — его слабость. Единственная, наверное. Он для неё горы свернёт, но вот такие вещи... семейные, личные... он всегда обходил стороной. Бизнес, деньги, власть — это его стихия. А дети? Семья в полном смысле? Это как мишень для такого, как он.

— Мы говорили об этом, — наконец произносит он, не поднимая глаз. — Раньше. Когда только поженились. Она хотела, я... не был готов. Бизнес только раскручивался, риски, враги. Думал, подождём. А потом... время ушло. Она замолчала об этом. Я подумал, перехотела.

— Перехотела? — усмехаюсь я. — Ольга? Да она просто спрятала это поглубже, чтобы не показаться слабой. Вы же знаете её лучше меня. Она не будет просить. Но если "наехала" — значит, прорвало.

Он поднимает голову, смотрит на меня пристально. В глазах — смесь благодарности и чего-то вроде грусти. Редко вижу его таким. Обычно он — скала. А тут... как будто постарел на десять лет за минуту.

— Может, ты и прав, Максим Андреич, — говорит он, вставая. Подходит к окну, смотрит на ночной город. — Может, пора. Ребёнок... хм. Я бы стал хорошим отцом, как думаешь?