Я понял, что все кончено, за секунду до того, как она хлопнула в ладоши. Мои мышцы напряглись. Вся игра, все эти недели хождения по лезвию ножа, вся эта тонкая, изящная паутина, которую я плел вокруг Кати, сейчас будет разорвана в клочья.

— О-фи-геть! Сам Макс Гром у моего подъезда!

Имя ударило по ушам, как выстрел. Мое рабочее имя. Мой псевдоним. Клеймо. Я ненавидел, когда его произносили вот так, в обычной жизни. Оно превращало меня из человека в персонажа, в товар с полки магазина для взрослых.

Я не смотрел на Викторию. Весь мой мир сузился до одного лица. До лица Кати. Я видел, как ее брови медленно ползут вверх, как в ее глазах отражается свет фонаря и полное, абсолютное непонимание.

— Кто такой Макс Гром?

Я хотел ответить. Хотел что-то сказать, перехватить инициативу, смягчить удар. Но я не успел. Потому что Виктория, абсолютно счастливая и совершенно не чувствующая напряжения, решила взять на себя роль просветителя.

— Доча, ты серьезно? — она всплеснула руками, глядя на Катю, как на неразумное дитя. — Ты же сама мне все уши прожужжала про свое «исследование рынка»! Макс Гром — это… это как Пеле в футболе! Как Паваротти в опере! Это лучший из лучших!

Она снова повернулась ко мне, и в ее глазах горел благоговейный огонь фанатки.

— Вы не просто… занимаетесь сексом на камеру, — она понизила голос до благоговейного шепота. — Вы создаете искусство! Эта страсть, эта химия… Это же все по-настоящему! Я твои фильмы смотрю, как другие смотрят «Хатико» — с платочком!

Я стоял, как каменное изваяние, чувствуя, как кровь отхлынула от моего лица. Я слышал ее восторженный лепет, но видел только Катю.

Ее лицо было абсолютно белым. Глаза, до этого полные сарказма и жизни, теперь были пустыми, как два темных озера. Она смотрела на меня, но я не был уверен, что она меня видит. Она смотрела сквозь меня, и в этой пустоте медленно, как подводное чудовище, поднималось на поверхность осознание.

Осознание того, что ее «исходный материал», ее «учебное пособие», ее анонимный объект для изучения только что материализовался у нее под окнами. Что все это время, пока она писала свои книги, вдохновляясь чьей-то работой, она, по сути, писала фанфик.

На меня.

— Я… не понимаю, — прошептала Катя, и ее голос был чужим, бесцветным. — О каких фильмах ты говоришь?

— Ой, да ладно тебе притворяться! — беззаботно махнула рукой Виктория. — «Ночь без тормозов», «Грязные игры олигарха», «Мой босс — мой зверь»… Мы же вместе смотрели!

Чего, блять? Вместе смотрели? Мне не послышалось?

Из всех возможных вариантов развития событий, из всех апокалиптических сценариев, которые пронеслись в моей голове за последнюю минуту, этот был самым немыслимым. Самым сюрреалистичным. Я не просто оказался порноактером, которого узнала мама моей… кого? Моей цели? Моей жертвы? Моей головной боли? Нет. Я оказался порноактером, которого они смотрели ВМЕСТЕ.

Я стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мой тщательно выстроенный план, моя идеальная, жестокая концовка, мой триумф — все это рассыпалось в прах. Я должен был быть хищником, загнавшим лань в угол. А оказался экспонатом из кунсткамеры, который привели на семейный просмотр.

Я ждал взрыва.

Повернулся к Кате, готовый ко всему: к слезам унижения, к пощечине, к обвинениям, к крику. Я бы принял все это. Это было бы честно. Это было бы по правилам. Я разрушил ее иллюзию, она бы разрушила мое лицо. Справедливо.

Но я увидел не то, что ожидал.

Сначала ее лицо стало абсолютно белым, как лист бумаги, на котором она писала свои истории. Глаза — два темных провала. Шок. Чистый, дистиллированный шок. Вот оно, подумал я. Началось.

Но потом произошло что-то странное. Эта маска треснула. Пустота в ее глазах сменилась фокусом. Как будто она решала сложную математическую задачу, и все переменные внезапно встали на свои места. Уголки ее губ дрогнули. А потом… она улыбнулась. Не криво, не истерично. А широко, светло, как будто только что увидела самый смешной фокус в своей жизни.

— Охренеть, — выдохнула она, и в этом слове не было ни капли ужаса. Только чистое, незамутненное изумление.

Она посмотрела на меня, потом на маму, потом снова на меня, и ее лицо озарилось таким искренним, таким детским восторгом, что я окончательно перестал понимать, в какой вселенной нахожусь.

— Так вот где я тебя видела!

Она хлопнула в ладоши, точь-в-точь как ее мать мгновение назад. Этот звук вывел меня из ступора. Она не сломлена. Она не унижена. Она… в восторге?

— Прости, — сказала она, делая шаг ко мне. — Вот почему ты сказал, что я не узнала тебя.

Она по-дружески хлопнула меня по плечу, будто мы старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки. От этого простого, фамильярного жеста у меня в голове все окончательно смешалось.

— А как я тебя узнать должна была? — она посмотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах плясали черти. — Ты же в одежде всегда ходишь.

И она рассмеялась.

Этот смех был похож на звук разбитого стекла. Стекла, из которого была сделана моя корона. Она не просто отразила удар. Она взяла мой меч, которым я собирался пронзить ее, и начала им резать колбасу для бутербродов. Она обесценила все. Мою тайну. Мою профессию. Мой план.

— Вот именно, доча! — тут же подхватила Виктория, абсолютно не чувствуя драмы. — В одежде он совсем другой! Более… интеллигентный. Я тоже не сразу поняла, пока ты не улыбнулся той самой улыбкой.

Она подмигнула мне. Мне. Подмигнула.

Я стоял между этими двумя женщинами — матерью и дочерью, которые вели себя так, будто мы обсуждаем не мою карьеру порнозвезды, а рецепт яблочного пирога. Одна — моя преданная фанатка. Вторая… вторая только что провела вскрытие моей души без наркоза и теперь смеялась над тем, что нашла внутри.

Я посмотрел на Катю. Она все еще улыбалась, глядя на меня с таким выражением, будто я был самой забавной зверушкой в зоопарке. И в этом взгляде не было ни капли обиды. Только безграничное, веселое, убийственное любопытство исследователя, который только что сделал величайшее открытие.

И я понял.

Я проиграл.

Я проиграл не в тот момент, когда ее мать меня узнала. Я проиграл в ту секунду, когда Катя решила не быть жертвой. Она просто переписала правила, перевернула доску и объявила, что теперь мы играем в шашки, а не в шахматы. И все мои фигуры оказались бесполезны.

Я пришел сюда, чтобы сломать ее. Чтобы показать ей, что реальность страшнее ее фантазий. А она показала мне, что ее реальность — это и есть одна сплошная фантазия, в которой она — автор, режиссер и главный бог. И в этом мире я был не грозным злодеем. Я был просто… материалом. Забавным сюжетным поворотом.

Я никогда не пойму эту женщину.

— Закончила? — спросил я, когда ее смех наконец-то начал стихать. Голос прозвучал глухо и отстраненно даже для моих собственных ушей.

— Ты что, обиделся?

— Знаешь, не очень приятно, когда из твоего фиаско устраивают цирковое представление, — буркнул я, отводя взгляд. Опереться на машину, чтобы не выглядеть совсем уж побитой собакой.

— Я смеялась не над тобой, Гром, — сказала она тихо, и в ее голосе не было и тени издевки. — Я смеялась над сюжетом. Он получился гениальным. Ты просто не понимаешь.

Она сделала шаг ко мне, и теперь между нами было не больше полуметра. Виктория, почувствовав, что атмосфера изменилась, тактично отошла к подъезду, но я знал, что она слушает, не пропуская ни слова.

— Ты пришел, чтобы разрушить мой мир, как я думала, а оказалось, что ты его построил.

Я нахмурился, не понимая, к чему она ведет.

— Половина моих бестселлеров, Денис... нет, Макс... или как там тебя, написана по тебе. Точнее, по твоим сценам.

Я замер. Слова, которые я должен был бросить ей в лицо, как обвинение, она произнесла сама. Легко. Как констатацию факта.

— Когда мне не хватало деталей, — продолжала она, и ее голос был ровным, почти исповедальным, — когда я не знала, как описать прикосновение, взгляд, изгиб тела… я открывала ноутбук. Вбивала в поиске «лучшая эротика» и смотрела. Как художник смотрит на статую Давида, чтобы понять, как рисовать мышцы. А лучшим… — она криво усмехнулась, — …всегда был ты. Твоя работа. Ты был моим анонимным консультантом. Моей молчаливой музой. Хотя... довольно дорогой.