***

Марк ненавидел тишину своего дома, но сегодня она была особенно невыносимой. Его квартира, обставленная в стиле жесткого минимализма – стекло, бетон, глубокий серый – обычно служила ему убежищем. Здесь не было запахов клиники, не было чужих жалоб и чужих тел. Только его правила. Его покой.

Он стоял на балконе четырнадцатого этажа, глядя, как город задыхается в пробках. В руке был стакан с ледяной водой. Он не пил алкоголь – разум должен оставаться чистым. Всегда.

Но чистоты не было. В голове, словно заевшая пленка, прокручивался один и тот же кадр: Анна на кушетке. В его власти.

– Идиот, – негромко произнес он, и лед в стакане жалобно звякнул.

Он привык доминировать. В клинике он был богом, архитектором человеческих тел. Он знал, на какую точку нажать, чтобы убрать боль, как повернуть сустав, чтобы освободить зажатый нерв. Но с Анной все пошло не так с первой секунды. Она не была просто телом. Она была вызовом. Огнем, который он, вместо того чтобы потушить, решил изучить поближе. И в итоге – обжегся сам.

Марк поставил стакан на столик и прошел вглубь комнаты. Ему нужно было физическое истощение. Единственный способ заставить замолчать мозг – это заставить кричать мышцы.

Он лег на пол и начал отжиматься. Раз. Десять. Тридцать. Пятьдесят. Сердце начало колотиться в груди, пот выступил на лбу. Он увеличивал темп, доводя себя до предела, пока руки не начали подрагивать от напряжения. Но даже сквозь туман в глазах он видел ее глаза. Ее страх и разочарование, когда он бросил ее и молча ушел.

Закончив, он остался лежать на холодном полу, тяжело дыша.

Телефон на тумбочке звякнул – уведомление из клиники. Марк не хотел брать его в руки. Он знал, что там. Он чувствовал это кожей.

«Пациент Анна С. отменила все последующие приемы. Комментарий: больше нет необходимости».

Он знал, что должен радоваться. Она ушла сама, избавив его от необходимости объясняться, извиняться или, что еще хуже, продолжать делать вид, что он просто «лечит ее спину» и «избавляет ее от телесных зажимов». Она поступила как взрослый, рациональный человек. Она вычеркнула его из своей жизни.

И так было правильнее всего. Так должен поступать любой адекватный человек, который доверяет свое тело врачу и ожидает от него полной безопасности и ответственности.

Марк резко сел. Ярость – холодная и острая – внезапно сменила апатию. На кого он злился? На нее? За то, что она оказалась сильнее и просто закрыла дверь? Или на себя, за то, что впервые за много лет не знает, что делать дальше?

Он подошел к столу, где лежал его рабочий ноутбук. Пальцы сами набрали в поисковике ее имя.

Анна была заметной женщиной. Уже по первым ссылкам было понятно, что она профессионал в отельном деле. Конференции, крупные сделки, масштабные проекты. Любой отель хотел бы заполучить ее себе.

На всех фото она была одета строго в черный. Волосы всегда собраны либо в хвост, либо в пучок. Губы – плотно закрытые, взгляд острый и уверенный.

Женщина-крепость.

Марк вспомнил, какой она была на сеансах. Затуманенные прикрытые глаза, частое дыхание, мягкие волны волос, рассыпанные по кушетке. Он вспомнил тепло ее кожи и то, как она пахнет нежным ирисом. Ненавязчивым и деликатным.

Женщина-море.

Глубокое, неспокойное, необъятное, загадочное, опасное. А в хорошую погоду – теплое, манящее и лазурное. Море, в котором хочется утонуть.

Он не знал об Анне абсолютно ничего и одновременно абсолютно все. Он знал, какая она, когда злится, когда возбуждена, когда счастлива, когда ненавидит весь мир и когда увлечена чем-то. Знал, по каким правилам она живет. Знал ее страхи и желания. Все остальное казалось лишь дополнительными деталями. Он мог читать ее как книгу, но при этом каждая новая ее страница всегда приводила его в восторг.

Марк со вздохом откинулся на спинку кресла.

Он понял, что совершил самую страшную ошибку для врача его уровня. Он перестал видеть в ней пациента. Вероятно, уже очень давно. Просто продолжал обманывать себя и ее. Наверняка его ассистент, проверяя расписание, тоже задавался вопросом, почему Марк начал неожиданно работать по субботам и принимать одного единственного человека вот уже несколько месяцев.

«Как я могу позволить себе снова принимать пациентов после этого?»

«Как я могу называть себя врачом?»

Марк захлопнул крышку ноутбука с сухим, резким звуком. Он понимал, что не сможет теперь с былой уверенностью подойти к любому пациенту.

Он чувствовал себя преступником.

Завтра он позвонит в клинику и отменит все записи на ближайшие две недели.

Марк не был до конца уверен, была ли его врачебная гордость реальной причиной отхода от дел, или же дело было в отсутствии там Анны. Но он точно знал, что не сможет прикоснуться ни к одному человеку, пока снова не почувствует твердую почву под ногами и пока его руки снова не станут уверенными и честными.

Пока яркие мысли об Анне не поблекнут и не станут тенью в его голове.

Сейчас это казалось невозможным. Она занимала каждый уголок его сознания, каждую комнату в его доме.

Он был одержим.

Эта одержимость ставила под сомнение весь его профессионализм, его принципы и ценности. Она заставляла его колебаться. Заставляла хотеть выбрать легкий путь. Завладеть. Скрыть от всех. Наслаждаться.

Он ненавидел эту одержимость и одновременно лелеял. От нее хотелось жить и хотелось умереть. Заковать себя в цепи и свободно дышать.

Марк разрывался, сомневался, терзался, ел себя изнутри. Но был уверен в одном – ничего восхитительнее этой одержимости в его жизни никогда не было. Поэтому тут, за закрытыми дверями, в этих бетонных стенах он мог дать ей свободу.

Он поселил Анну на кончиках своих пальцев. Он мог обожать ее здесь. Хранить, целовать. Он был уже болен ею и совершенно сознательно и умышленно не собирался от этого лечиться.

Марк закрыл глаза. В его воспоминаниях Анна была не пациентом, а женщиной. Красивой, обнаженной, сексуальной. С ее мягкой кожей, аккуратной и чувствительной грудью, нежными бедрами. Каждую часть ее тела хотелось рассматривать, боготворить, ласкать.

Марк вспомнил ее выгнутую спину, ее стон, ее твердые соски и свой язык. Он открыл глаза и взглянул вниз на свою брюки – туда, где уже несколько часов было тесно. Он ненавидел себя за это. Но будучи больше не в силах справляться с этим томным напряжением, дотронулся до туго натянутой ткани и прерывисто выдохнул.

Ресторан был безупречен. Тот уровень минимализма, который стоит баснословных денег: приглушенный свет, крахмальные скатерти, звенящая тишина, которую лишь изредка нарушал тихий перебор струн где-то в глубине зала. Здесь не нужно было кричать, чтобы тебя услышали – достаточно было едва заметного движения бровей, чтобы официант возник рядом с новой порцией ледяного Шардоне. Это был мир Анны. Понятный, структурированный, предсказуемый.

Андрей сидел напротив, и его присутствие должно было успокаивать. Он был «своим». Тот же социальный слой, те же интересы, тот же уровень амбиций.

– Чувствую, в этом году “Сентрополь” снова будет первыми в рейтинге, – Андрей аккуратно разрезал стейк, и звук ножа о фарфор показался Анне чересчур резким. – Надеюсь, ты не будешь сильно расстраиваться из-за второго места. Я знаю, как ты любишь побеждать.

Анна слегка улыбнулась, делая глоток вина. Напиток был терпким, холодным, но он не приносил привычного расслабления.

– Мне нравится здоровая конкуренция, она держит в тонусе. Тем более я совершенно не разделяю твою уверенность. «Гранд Отель» может еще удивить в этом году и обойти нас обоих.

Она говорила правильные вещи. Она улыбалась там, где нужно было улыбнуться. Она была идеальным партнером по переговорам. Но внутри нее росло странное, давящее чувство отчуждения. Весь этот разговор о цифрах, прибыли и рыночных долях казался ей сейчас… плоским. Как будто она смотрела черно-белое кино после того, как увидела мир в пугающей, болезненной яркости.