И это была правда. Ей действительно не было неловко рядом с ним. Наоборот, теперь с ним ощущалось безопаснее всего. Но конкретно сейчас ей не хотелось говорить, заполнять пустыми замечаниями тишину или слышать шипение радио. Хотелось остаться в себе.

– Понимаю вас, – ответил он теплой улыбкой, точно зная, что она не лукавит. – В таком случае, позвольте мне хотя бы вызвать вам такси, пока вы одеваетесь.

Анна не стала протестовать. Эта мысль даже не пришла ей в голову.

– Я была бы очень благодарна.

Марк взял в руки телефон, а Анна осторожно слезла с кушетки и направилась к стулу с одеждой. Она сбросила с себя плед, совершенно не думая о том, смотрит ли он на нее.

Она достала из сумки телефон. На экране висел пропущенный звонок от Маши и гневное сообщение с требованием перезвонить. Анна мельком взглянула на часы. Было уже почти восемь вечера.

«Сеанс длился почти два часа».

– Такси здесь, – сказал он, вырывая ее из размышлений.

Он проводил ее до машины.

– Вы не поедете домой? – неожиданно для себя спросила она.

– Нет, хочу еще немного поработать, – также неожиданно ответил он.

Затем он открыл переднюю пассажирскую дверь и заглянул в салон.

– Не могли бы выключить радио на время поездки? – спросил он водителя, будто прочитав мысли Анны.

Таксист одобрительно кивнул и выключил музыкальную систему.

Анна с благодарностью улыбнулась и на мгновение задержалась у двери машины, будто хотела добавить что-то еще. Но на ум пришла лишь банальная фраза.

– До следующей субботы?

– До следующей субботы, Анна.

Это прощание показалось ей чрезвычайно теплым, мягким, естественным. Она нежилась в нем всю дорогу до дома.

Когда машина отъехала, взгляд Марка едва заметно потемнел. Он вернулся в клинику, подошел к раковине, включил ледяную воду и умыл лицо, тяжело дыша.

Он оперся руками о раковину и поднял голову, глядя на свое отражение в зеркале. С лица стекали капли воды, но легче не становилось. В груди горело что-то, чему он не мог подобрать названия. Не просто желание. Не просто ответственность. Что-то большее, что он запретил себе много лет назад.

Он выключил воду и несколько секунд стоял неподвижно, слушая, как в тишине кабинета гулко бьется сердце.

«Точка невозврата».

Он знал это чувство. Знал его анатомию, его физиологию, его последствия. Знал, как оно начинается – с этого сладкого, тягучего жара в груди, с этой потери контроля над собственным дыханием, с этого навязчивого желания вернуть руки обратно на ее кожу.

Он провел ладонью по лицу, стирая воду, но не стирая ощущения. Пальцы все еще помнили. Каждый сантиметр. Каждую складочку. Каждую дрожь, которую они в ней вызывали.

«Я перешел черту».

Не тогда, когда вошел в нее. Не тогда, когда массировал самые интимные мышцы, хотя это действительно не было нужно и не входило в основную технику массажа. А сейчас. В этот момент. Потому что, стоя у раковины, он понял одну простую вещь.

Он не хотел и не собирался останавливаться.

Он хотел продолжать. Хотел снова видеть, как ее тело выгибается под его пальцами. Хотел слышать ее дыхание, срывающееся на стон. Хотел чувствовать, как ее мышцы пульсируют вокруг него, принимая, доверяя, сдаваясь.

Это было чистое, неприкрытое возбуждение. Не врачебное. Не терапевтическое. Мужское. То самое, которое он так долго держал в узде.

Марк резко выдохнул и сжал край раковины так, что побелели костяшки.

«Я позволю себе это. Пока это не перешло на эмоциональный уровень. Пока я все еще могу контролировать главное – свою голову».

Он знал, что балансирует на грани, за которой – пропасть. Но впервые за много лет ему было все равно.

Его восхищал ее взгляд. То, как она смотрела на него, пытаясь скрыть страх и стыд. То, как хотела сбежать, но стойко бросала вызов самой себе. Его будоражили ее реакции, ее движения, ее тело.

Он выпрямился и посмотрел в глаза своему отражению.

«Я даю себе время. До тех пор, пока это не начнет разрушать ее. Или меня».

Он не договорил эту мысль до конца. Потому что где-то в глубине уже знал: разрушение началось. В тот момент, когда она впервые вошла в его кабинет. В тот момент, когда ее тело под его руками перестало сопротивляться. В тот момент, когда он накрыл ее пледом и понял, что хочет защищать ее не только от боли в спине.

Марк выключил свет в кабинете, закрыл дверь и вышел в пустой коридор клиники. Телефон в кармане молчал. Она не написала. И это было правильно.

Но он знал, что будет ждать следующей субботы. Так, как не ждал ничего за последние десять лет.

Анна выехала за час до назначенного времени. Специально, чтобы не торопиться, не нервничать, не влететь в его кабинет запыхавшейся и растерянной. Чтобы дать себе время подумать.

Она ехала по вечерней Москве, и город казался другим. Мягче, чем обычно. Свет фар не бил по глазам, пробки не раздражали, даже навигатор молчал подозрительно уважительно.

Всю неделю она ловила себя на том, что улыбается без причины. Сотрудники в отеле переглядывались, Маша звонила и требовала объяснений, но Анна просто отшучивалась. Как объяснить то, чего сама до конца не понимала?

Что тело стало другим. Что дышится глубже. Что по утрам она просыпается не с мыслью «надо вставать», а с ощущением, что уже живет. Что вечером, засыпая, она проваливается не в тревогу о завтрашнем дне, а в тепло, которое осталось где-то внутри после того сеанса.

Она вспоминала его руки каждый день. Ненавязчиво – просто они были где-то на периферии, как тихая музыка, которая играет фоном.

Она вспоминала – и между ног снова разливалось тепло. Она не запрещала себе этих воспоминаний. Не отгоняла их. Просто позволяла им быть. Как он и учил.

В среду вечером она лежала в ванне и смотрела на свое тело. Оно изменилось. Не внешне – внутренне. Оно перестало быть врагом, которого нужно контролировать. Оно стало домом, в который хочется возвращаться.

Анна коснулась пальцами груди – так, как он касался в том сне, который перестал быть просто сном. Медленно провела по соску, чувствуя, как откликается кожа, как напрягается, как посылает сигнал куда-то вниз, в самый центр. Опустила руку ниже, провела по животу, замерла на лобке.

«Можно», – сказала она себе вслух. – «Мне можно».

И позволила. Впервые за полтора года – не на скорую руку, не чтобы сбросить напряжение, а медленно, со вкусом, изучая себя так, как он изучал ее в том кабинете. Пальцы скользнули внутрь – сначала один, потом два – и она почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг них, живые, теплые, отзывчивые.

Она закрыла глаза и вспомнила его руки. Как они двигались. Как давили. Как находили те самые точки. И под этим воспоминанием пришло освобождение – само, легко, без напряжения, без попыток «постараться».

Она кончила тихо, почти беззвучно, просто выгнувшись в воде и закусив губу. А потом долго лежала, чувствуя, как пульсирует внутри, и улыбалась в потолок.

В пятницу она поймала себя на том, что выбирает белье на субботу. Смешно – идти к врачу, который видел ее всю, и переживать, какие на ней трусики. Но она выбирала. Скорее, для себя. Чтобы знать, что под одеждой – что-то красивое. Что-то, что принадлежит только ей и этой новой версии себя.

Выбор был небольшой. Почти все было бесшовное, приглушенных оттенков и без изысков. Она открыла коробки, которые никогда не доставала. С бельем, которое брала для встреч с Игорем, но так ни разу и не решилась надеть. Боясь, что он высмеет ее попытки “казаться сексуальнее”.

Она остановилась на пыльно-розовом кружевном комплекте, который купила два года назад. Тогда он казался слишком откровенным, слишком не для ее жизни. А теперь – в самый раз. Несмотря на то, что он будет скрыт толстовкой и джинсами.

Стрелка часов приближалась к шести, и Анна вдруг поймала себя на том, что совсем не нервничает. Внутри было ровно и спокойно, как перед встречей с кем-то очень близким. С кем не нужно играть роли, не нужно казаться лучше, чем есть. С кем можно быть любой.