Я повернулась, чтобы бросить на него взгляд, полный немого вопроса и укора. Он все еще сидел на байке, его пальцы сжимали руль.

– Ты что-то хотела сказать, номер сто шесть? – его голос прозвучал резко, почти нервно, хотя он явно пытался выглядеть беспристрастно.

Номер сто шесть.

Обращение неприятно впилось в кожу. Ранее он звал меня по имени. Теперь снова – безликий номер. От этого стало так неприятно и пусто внутри, будто меня лишили чего-то важного, чего я сама не осознавала.

Я проигнорировала его вопрос, резко развернувшись. Направляясь прочь – к складу, к душу, куда угодно, лишь бы смыть с себя эту вонь.

– Эн.

Одно слово. Без номера. И я застыла на полпути, будто вкопанна

— Я хочу, чтобы ты приняла моё предложение. — Его слова догнали меня прямо в спину. — Я всё ещё могу увести тебя.

Я обернулась и застыла. Его лицо было другим. Тени подчёркивали усталость в уголках глаз, и на его лице проявились иные эмоции — сломленность, почти отчаянность. Он выглядел побеждённым.

Медленно сложив руки на груди, я сделала несколько шагов к нему.

—Вы готовы мне всё рассказать? — тихо спросила я. — Если да — я вся во внимании.

Он покачал головой.

—Я не могу. Если бы мог, я бы обо всём рассказал. — Его рука протянулась ко мне, но я отступила на шаг, не дав ему коснуться себя.

— Тогда и я не могу, — прозвучало сухо. Я повернулась и ушла, чувствуя, как что-то внутри разрывается на части. Вся моя сущность кричала, умоляла остановиться, обернуться, прыгнуть на его байк и позволить ему увезти меня из этого ада. Желание было таким острым, что перехватывало дыхание.

Но важнее было доверие. А он, предлагая спасение, отказывался дать мне самое простое — честность. И потому я запихнула это уродливое, кричащее чувство куда подальше, в самый тёмный угол души, и пошла прочь, не оглядываясь.

Сдав оружие и расписавшись в журнале размашистым почерком, я осталась ждать Рыжика у входа в гараж. Мужчина в серой форме, смотрел на меня неодобряющим, тяжёлым взглядом, но мне было уже всё равно. Я чувствовала лишь пустоту и сладковатый привкус сожаления на губах.

Когда дверь гаража со скрипом отворилась, выпуская Рыжика, он был весь сияющий, будто вернулся не с вылазки, а с праздничного парада. Сделав пару шагов в мою сторону, он наткнулся на моё хмурое, недовольное лицо и замер в нерешительности.

— Что? — растерянно спросил он, не в силах понять причину моего гнева.

Я молча подхватила его под локоть и потащила за собой, прочь от посторонних ушей.

—Только попробуйте выкинуть нечто подобное! — прошипела я, не сбавляя шага. — Вы серьёзно думали, что у вас получится вырубить одного из «Избранных» и допросить? Вы совсем чокнутые?

— Эй, успокойся! — зашептал он, пытаясь высвободить руку. — Тэйн всё продумал! Мы бы подсыпали ему убойную дозу снотворного, никто не собирался его в лоб вырубать!

От этих слов мне стало не легче. Их наивность была поистине пугающей.

— Всё, — отрезала я, сжимая его локоть так, что он поморщился. — Прекращайте это безумие. Я не хочу, чтобы вы лезли куда не следует. Я сама поговорю с командиром. Понятно?

Рыжик, наконец, сник и согласно кивнул, его прежний энтузиазм полностью угас.

— Подожди, — он упëрся, когда мы прошли поворот к казармам. — А куда это мы?

Я обернулась и едва заметно улыбнулась, в голосе прозвучала уставшая насмешка.

—В душ. А ты будешь моим караульным

Я оставила Келена за дверью и переступила порог общей душевой. Скинув одежду, обречённо уставилась на тёмные пятна засохшей крови, въевшиеся в куртку.

Тёплые струи душа принесли лёгкое удовлетворение — чистая вода смывала чужую кровь и грязь. Выйдя из‑под воды, я взяла куртку и, не раздумывая, принялась оттирать тёмные капли — следы крови того монстра.

Застирав куртку, я вышла из душа в одном тонком топе — и тут же пожалела. Воздух казался ледяным. Я несла перед собой мокрую, тяжелую куртку, и гусиная кожа побежала по оголенным плечам.

Рыжик, прислонившийся к стене, устало обернулся на скрип двери — и тут же, смущенно, отвёл взгляд. Его движения стали нервными.

— С ума сошла, — пробормотал он, торопливо снимая свою куртку. — Заболеешь ведь.

Он накинул её мне на плечи, не глядя на меня, и тут же отвернулся, оставшись в одной чёрной майке. Ткань была тёплой и висела до самых бёдер.

— Не нужно, — слабо запротестовала я, но он уже отошёл, сделав вид, что разглядывает небо. Я сдалась, кутаясь в просторную ткань. — Спасибо. Мою пришлось застирать, она была в крови тех тварей.

Келен смущённо улыбнулся, всё ещё избегая моего взгляда.

— Кстати, мы свободны, — сообщил он, меняя тему. — На два дня. Занятий не будет.

— Серьёзно?

— Ага. Некоторые из наших сразу в лазарет отправились. Видел, как Даоса задела одна из Бризм… — от этой новости на душе не стало легче. Но одно было ясно: пока тот, кто мог стать угрозой, отлёживается в лазарете, я могу позволить себе выдохнуть. Пусть и ненадолго.

— Итак, — я заставила свой голос прозвучать легко, почти беззаботно, — какие тогда у нас планы на эти «каникулы»?

Первые выходные в этом месте. Я даже не представляла, чем здесь можно заняться, если не считать тренировок и выживания.

Келен оживился, его глаза загорелись.

—Есть одно предложение. Тэйн позвал меня... ну, нас... вечером поиграть в «Кости лжеца».

Я бы ни за что не согласилась, если бы не одно «но». Мне нужно было встретиться с Тэйном. Извиниться за свою вспыльчивость — я была неправа, сорвалась, а он, несмотря на всю свою колючесть, стал за это время по-настоящему дорог. Не хотелось терять эту странную, но прочную связь. Да и Келен, кажется, наконец-то нашёл с ним общий язык.

— Отличная идея, — согласилась я, к собственному удивлению.

— Серьёзно? — Келен удивлённо поднял брови. — Ты же всегда была против азартных игр.

Я лишь усмехнулась, поправляя на плечах его слишком большую куртку.

—Ну, не могу же я тебя одного отпускать в такое сомнительное общество. Придётся идти и присматривать за тобой.

Мы вошли в вагончик, набитый до отказа. Он стоял в западной части Академии, в глухой тени, куда не доходил свет прожекторов. Запотевшее стекло отражало лишь нашу с Келеном спину и густую темень за окном — ночь была уже глубокой, почти бездонной.

Воздух внутри был затхлым: едкий табачный дым смешивался со сладковатым запахом алкоголя. По краям, на грудах старых матрасов, сидели парни из разных отделений. Их лица были скрыты в полумраке, уставшие тени плясали на стенах. В центре, под низким потолком, сформировался импровизированный круг. Четверо игроков, склонившись над самодельным полем, бросали кости. Между ними стояла старая масляная лампа — её живое, трепещущее пламя выхватывало из тьмы скулы, сжатые челюсти, блеск глаз.

Тэйн стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и что-то быстро записывал в потрёпанный блокнот.

А из угла, сквозь гул голосов и стук костей, пробивалась гитара. Тихий, надрывный перебор струн. И голос — хриплый, без надежды:

Пробили скалу, и хлынула мгла,

И бездна на волю из чрева пошла.

И крика не стало,лишь шелест когтей,

В тумане рождаются сотни зверей…

От этих слов по коже побежали ледяные мурашки. Я невольно прижалась к Келену, чувствуя, как что-то сжимается внутри. В этом месте было тесно, душно и не по-себе.

Теперь наши жёны, и дети, и дом —

Лишь призрак в тумане,что стелется днём.

И нету молитв,не слышно церквей,

Лишь звон нашей стали о кости зверей…

Парень с гитарой — волосы его были собраны в небрежный хвост, а во взгляде читалось вызывающее бунтарство — пел о нашей погибшей жизни. И хоть песня была зловещей, в ней была какая-то горькая, выстраданная правда, которую нельзя было не оценить.