Я, словно во сне, перевесила автомат через плечо и сделала несколько неуверенных шагов к его байку. За ним было небольшое кожаное сиденье. Мне нужно было перекинуть ногу и прижаться к его спине. Слишком близко. Слишком... лично.

— Я не уверена, что... — я запнулась, не в силах выразить всю глубину своего смятения. Это казалось невозможным.

— Хорошо, — он просто кивнул и повернул ключ зажигания. Мотор рыкнул, вибрируя. Он собирался уехать. Оставить меня здесь.

— Стойте! Подождите! — панический крик вырвался сам собой, прежде чем я успела подумать.

Он замер, не глуша двигатель. Медленно, словно подходя к краю пропасти, я перекинула ногу и опустилась на сиденье позади него. Конструкция была коварной — какой бы ни была дистанция, мои бедра все равно касались его куртки. Щеки пылали огнем, и я была благодарна, что он не видит моего лица.

— Номер сто шесть, — его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем едва заметную заминку. — Я разрешаю держаться за меня. Не хочу останавливаться и подбирать тебя по дороге.

Я осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и опасному, протянула руки вперед. Пальцы сомкнулись на его торсе. Он был твердым, как камень, и таким же холодным — или это кожа куртки была ледяной? Под ней чувствовалась стальная мускулатура. Он казался огромным, подавляющим.

Наш байк рванул с места, и я сильнее впилась в командира руками. Мы первыми пронеслись под открытыми воротами, и на меня обрушилась стена ветра. Он бил в лицо, вырывал дыхание, заставляя глаза слезиться. Длинные пряди волос хлестали по щекам, и во рту неожиданно возник горьковатый привкус свободы — такой незнакомой, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Я сильнее прижалась к его спине, пряча лицо в жесткой куртке, пытаясь укрыться от ледяного потока. И тогда до меня донесся запах. Не пыли, не сигарет, а чего-то чистого, острого и неуловимого — шлейф от его волос, манящий и опасный. Я резко отдернулась, заставляя себя не думать, не чувствовать.

Вокруг расстилалась безжизненная равнина. Бескрайние поля, поросшие бурьяном, и скрюченные, лысые деревья с ветвями, похожими на пальцы. Все это тонуло в молочной пелене тумана, пожирающего горизонт, словно его и не было вовсе.

Я сделала глубокий вдох. Влажный, тяжелый воздух наполнил легкие — тот самый, что медленно разъедал меня изнутри. Ирония была горькой: можно было наслаждаться дыханием собственного убийцы.

Ветер всё сильнее леденил пальцы, и я, недолго думая, бесцеремонно сунула руки под его расстегнутую куртку, прижав ладони к тонкой ткани майки на животе. Мышцы под моими пальцами мгновенно превратились в камень. Его спина напряглась, стала неподвижной и жёсткой.

Я осторожно приподнялась на сиденье, так, чтобы мои губы оказались рядом с его виском, а ветер не вырывал слова раньше времени.

— Вы уверены, что я смогу защитить вас, пока вы ведёте байк? — мой голос прозвучал приглушённо, почти утонув в рёве мотора, но я знала — он услышал.

Он не повернулся, лишь его плечи чуть напряглись.

—Думаешь, стоит развернуться и оставить тебя в Академии?

В ответ я инстинктивно сжала его ещё сильнее, прижимаясь к спине, и почувствовала, как он резко, почти сдавленно выдохнул. Эта близость была неправильной. Запретной. Но в её неправильности была странная, тревожная сладость.

— А вы этого хотите? — тут же выдохнула я, и сердце заколотилось где-то в горле.

Он на секунду замер, и я уловила лёгкий поворот его головы.

—Чего хочу я, — его слова прозвучали так тихо, что их едва не снёс ветер, но я смогла уловить их. — тебе лучше не знать.

Мы мчались с безумной скоростью, превращая мир в смазанный серый поток. До Хеллгрима оставалось меньше получаса, но каждая минута в седле отдавалась ноющей болью в пояснице. Мы не обменивались словами, и эта тишина была неуютной. За спиной я чувствовала тяжелые взгляды своего отделения — особенно жгучий взгляд Даоса и его прихвостней. Они выжидали. Я знала — стоит командиру отвернуться, и они с удовольствием напомнят мне о сто седьмом.

Равнины сменились мрачным, безжизненным лесом. Дорога стала узкой грунтовкой, от тряски сводило зубы.

— Командир, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я делала вид, что всматриваюсь в чащу леса. — Скоро будет съезд. Нам нужно свернуть.

Он не ответил сразу, но когда наконец-то заговорил, его слова прозвучали строго:

—У меня будет одно условие, когда мы прибудем.

— Какое? — спросила я, стараясь не выдать внутренней дрожи.

— Я пойду с тобой.

Я онемела. Зачем? Чтобы убедиться, что я не сбегу? Или... Нет, не стоит строить догадок.

— Я не создам вам проблем, — попыталась я возразить. — Только попрощаюсь с братом и вернусь к отделению.

— Это не обсуждается.

Спорить было бесполезно. Я стиснула зубы и промолчала.

Мы свернули на лесную дорогу, ведущую вниз, к деревне. Лес стоял неестественно тихий. Ни птиц, ни зверей — лишь гниющие стволы и всепоглощающий туман. Бризмы давно выжрали здесь всё живое.

Остальные байки последовали за нами. Интересно, где на этот раз произошел прорыв? И был ли он вообще? Или командиру пришлось лгать ради моей просьбы? Я надеялась, что нет.

— Я высажу тебя у твоего дома, — его голос вернул меня к реальности. — Потом уеду с остальными. Вернусь, как смогу.

Я так и не поняла, зачем ему приходить ко мне. Но раз он этого хочет... У меня не было права отказывать.

Деревья начали редеть, уступая место унылому пейзажу. Я заметила знакомый колодец и жестом указала командиру в сторону своего дома, затерявшегося на самой окраине. Хеллгрим был похож на выцветшую фотографию — полуразрушенные дома, пустые глазницы окон. Те, у кого были деньги и силы, давно сбежали в более безопасные места. Командир был прав: это место стерли с карт, оно никому не было нужно.

— Вон тот дом, — прошептала я, приподнимаясь и кладя руку ему на плечо.

Вокруг царила мертвая тишина. Ни души. Все попрятались по своим норам.

Командир не глуша мотор, остановился. Я сняла с груди автомат, передавая командиру, не хотелось пугать маму.

—Я скоро, — сказал он, и его слова прозвучали как обещание.

Молча кивнув, я слезла с байка, направившись к дому. Ладони были влажными от нервов. Я боялась, что за дверью найду то же, что и много лет назад — холодное, бездыханное тело.

Мимо с рёвом пронеслись остальные байки, следуя за командиром. Я осталась одна, несколько минут просто стоя перед покосившейся дверью. Сквозь щели пробивался тусклый свет — слабый признак жизни.

Я постучала, и в ответ послышался испуганный голос:

—Уходите! С нас нечего взять!

— Мам, это я, — крикнула я, и сердце заколотилось в груди.

За дверью послышались торопливые шаги. Она распахнулась, и на пороге возникла мама. Её глаза были полны слёз, а лицо искажено страхом и неверием. В её простой серой шали и аккуратном пучке волос было столько тоски, что у меня перехватило дыхание.

— Энни... Моя Энни... Это правда ты? — она разрыдалась, прижав меня к себе, затем отстранилась, чтобы ладонями, тёплыми и шершавыми от работы, прикоснуться к моему лицу. — Что ж мы тут стоим? Заходи скорее в дом.

Я переступила порог, и меня окутал запах — затхлый, тяжелый, запах болезни и тления. Он витал в воздухе, пропитывая стены, был повсюду. На старом комоде стояла самодельная свечка, освещая пространство вокруг. Мой взгляд сразу же, будто притянутый невидимой нитью, нашел брата. Он лежал на диване, укрытый до самого подбородка старым, выцветшим одеялом. Я сделала неуверенный шаг, потом другой, боясь подойти ближе, бояться увидеть то, что осталось от его лица.

— Девочка моя, как ты похудела... — мамин голос дрожал, её пальцы нервно поправляли и без того идеальный пучок. — Милая... Ты, наверное, голодна? Я сейчас, я спущусь в подвал... — она забормотала, её сознание явно плавало где-то далеко, на грани отчаяния и безумия.