— Тогда это была женщина, похожая на нее.

— Или женщина, которую хотели, чтобы ты так восприняла, — сказала я тихо.

Илда кивнула.

— Верно.

Марта поджала губы.

— Значит, нас уже начали кормить ложными лицами.

— И не только, — сказал начальник стражи. — Пойманный слуга сознался в одном.

Арден перевел на него взгляд.

— Говори.

— Ему платили не за похищение и не за убийство. За то, чтобы “открыть окно и не мешать”.

— Кто платил?

— Не видел лица. Только перчатки и старую печать дома без личного герба.

Я усмехнулась.

Криво.

Без радости.

— Ну конечно. Какая поразительная анонимность.

— Но он сказал еще кое-что, — продолжил начальник стражи.

— Что? — спросил Арден.

Тот помедлил.

Потом:

— Им велели действовать этой ночью, потому что “утром имя может стать щитом”.

Тишина ударила как пощечина.

Я даже не сразу почувствовала, что сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

Илда очень медленно перевела взгляд с меня на Ардена.

Марта выдохнула сквозь зубы.

Яна побледнела.

А я просто стояла и смотрела в пол.

Потому что да.

Теперь это было уже не подозрение.

Не страх.

Не наш разговор ночью.

Кто-то в доме всерьез считал, что если Арден даст мне свое имя, что-то станет недоступным.

Для них.

Для их власти.

Для их способа тянуть меня в ритуал без спроса.

И значит, они торопились.

Именно поэтому окно разбили до рассвета.

— Значит, — сказала я тихо, — они боятся не моей связи с кругом.

— Нет, — ответил Арден.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо.

— Они боятся момента, когда ты перестанешь быть для них ничьей.

Вот.

Вот она.

Самая мерзкая, самая женская правда всего этого дома.

Пока ты ничья — тебя можно пугать, брать, клеймить, швырять между ролями.

Как только ты получаешь имя, от тебя уже нельзя так легко откусить кусок.

Особенно если имя принадлежит мужчине, который не отступает.

И именно поэтому они рвались успеть раньше.

— Что будем делать? — спросила Илда.

На этот раз никто не перебил.

Даже я.

Потому что да.

Мы стояли уже у самого края того, о чем еще вчера можно было говорить только шепотом наедине.

Арден не ответил сразу.

Смотрел на меня.

Слишком прямо.

Слишком долго.

И я уже знала: сейчас будет.

Не сегодня ночью.

Не через неделю.

Сейчас.

Не потому что романтика.

Потому что война.

Потому что окно.

Потому что лента.

Потому что домы и дом одновременно слишком ясно показали: тянуть дальше — значит дать им еще один ход.

— Мы не будем ждать, — сказал он.

Илда не моргнула.

— Чего именно?

Он все еще смотрел на меня.

— Того, пока дом назовет ее чем-то удобным для себя.

Медальон под платьем стал теплее.

Я почувствовала это сразу.

Проклятье.

Даже железка уже знала раньше головы, к чему все идет.

— Арден, — сказала я тихо.

Он не отвел взгляда.

— Нет.

— Не надо так.

— Так — это как?

— Будто вы уже решили за двоих.

— Нет.

Вот теперь он наконец повернулся ко всем остальным.

И его голос стал тем самым.

Лордом.

Хозяином дома.

Мужчиной, которого боятся.

— Я не решаю за нее. Я говорю, что ждать больше нельзя.

Илда медленно кивнула.

— Верно.

Я резко перевела на нее взгляд.

— Вы сейчас серьезно?

Она посмотрела спокойно.

— Более чем.

— То есть вы хотите…

— Я хочу, чтобы если имя будет названо, оно было названо не из страха и не из ловушки. А по вашей воле раньше, чем они попытаются вырвать это силой.

Марта добавила тихо:

— Иначе следующей ночью они могут уже не ленту кинуть.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что все они были правы.

Потому что ненавидела это.

Потому что именно так и бывает в жизни — самые страшные решения оказываются не между хорошим и плохим, а между плохим и еще хуже.

— Вы все с ума сошли, — сказала я.

— Да, — ответил Арден.

— И это, конечно, вообще не помогает.

— Нет.

Я смотрела на него и понимала: вот сейчас уже не спрятаться ни за злость, ни за иронию, ни за красивую женскую обиду.

Потому что речь больше не о чувствах даже.

О последствиях.

О защите.

О праве.

И именно это делало все еще страшнее.

Если бы он предлагал имя только как мужчина, я бы, может, нашла в себе силы ударить, уйти, разнести все к черту и остаться в боли.

Но он предлагал его еще и как щит.

И вот это было почти нечестно.

— Дайте нам время, — сказала я резко.

Тишина.

Все посмотрели на меня.

— Всем выйти, — добавила я.

И, к моему удивлению, никто не стал спорить.

Даже Арден.

Илда вышла первой.

Начальник стражи — за ней.

Яна бросила на меня быстрый взгляд, в котором было слишком много всего для одной секунды, и тоже ушла.

Марта задержалась у двери.

— Девочка.

— Что?

— Не выбирай из страха. Ни “да”, ни “нет”.

И вышла.

Мы остались вдвоем.

Комната сразу стала слишком маленькой.

Слишком тихой.

Слишком живой.

Я смотрела на него и понимала: вот теперь уже все по-настоящему.

Никаких древних голосов, за которыми можно спрятаться.

Никаких советов.

Никаких чужих глаз.

Только он.

Только я.

И имя, которое он готов дать.

— Это ужасно, — сказала я тихо.

— Да.

— И неправильно.

— Возможно.

— И очень похоже на то, как женщины веками получали “защиту” ценой собственной свободы.

Он не отвел взгляда.

— Да.

— И вы все равно стоите здесь.

— Да.

Я резко выдохнула.

— Господи, как же я устала от ваших правдивых “да”.

— Я тоже.

— Не верю.

— Зря.

Он подошел ближе.

Очень медленно.

Оставляя мне каждую секунду, чтобы отступить.

Я не отступила.

Конечно.

Потому что, как ни страшно, сейчас я уже не хотела красивой дороги назад.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я не прошу тебя ответить сейчас, — сказал он.

— Врете.

— Нет.

— Арден…

— Я говорю другое.

Он поднял руку и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Если ты скажешь “нет”, я не назову тебя своим именем против твоей воли. Даже если дом завтра рухнет мне на голову.

Вот после этого я уже не смогла держать лицо так же.

Потому что да.

Именно это мне и нужно было услышать.

Не предложение.

Не давление.

Границу.

Ту самую, без которой любое имя стало бы еще одной красивой клеткой.

— Но если скажу “да”, — прошептала я, — назад не будет совсем.

— Я знаю.

— И тогда это уже будет не только между нами.

— Я знаю.

— И вы готовы?

Он смотрел так, будто этот вопрос давно уже жил в нем дольше, чем я даже подозревала.

— Да.

Слишком тихо.

Слишком просто.

Слишком по-настоящему.

Я закрыла глаза.

И впервые за все это время позволила себе честно признать не в остроте, не в полушутке, не в спасительной иронии:

я хочу этого.

Не потому, что дом гонит к стене.

Не потому, что страшно.

Не потому, что это удобно.

Я хочу, чтобы имя, которого они боятся, однажды прозвучало именно от него.

Потому что уже давно живу так, будто оно и без слов между нами есть.

Проклятье.

Вот и все.

Я открыла глаза.

Он ждал.

Не двигался.

Даже сейчас.

И именно этим добивал окончательно.

— Не сегодня, — сказала я почти шепотом.

Его взгляд не дрогнул.

— Хорошо.

— Но…

Он ждал.

Конечно.

Всегда.

— Но если они еще раз попробуют взять меня раньше, чем мы сами решим, — продолжила я, — я не дам им этого права.

Он чуть склонил голову.