Телом.

Медальон под ключицами стал теплее.

Не обжигающе.

Но так, что я сразу положила на него ладонь.

Арден заметил.

— Что?

— Он нагревается.

Дален бросил на меня быстрый взгляд.

Очень короткий.

Но я поймала.

Он уже слышал.

И про медальон. И про меня. Конечно.

В доме вроде этого секреты умирают быстрее доверия.

— Сильно? — спросил Арден.

— Пока нет.

— Если станет хуже — сразу скажешь.

— Это уже звучит как забота, а не приказ.

— Привыкай.

— Нет.

Он не ответил.

Но я увидела по лицу: хотел.

Чаша открылась внезапно.

Еще несколько шагов вниз по каменному склону — и лес расступился.

Перед нами лежала долина.

Белая.

Круглая.

Почти правильной формы.

Как будто кто-то и правда выдолбил в земле гигантскую чашу и наполнил снегом.

По краям — черные скальные стенки и темные сосны. В центре — открытое пространство, где снег лежал слишком ровно, слишком нетронуто, слишком как простыня над телом.

И ни звука.

Вообще.

Даже ветер не шел сюда как надо.

Я остановилась.

— Это место мне не нравится.

— Мне тоже, — тихо сказал Арден.

— Удивительное согласие.

— Не льсти себе.

— Уже поздно.

В самой середине чаши темнело что-то каменное.

Полукруг старых плит, торчащих из снега, как зубы.

И между ними — узкий вертикальный камень, расколотый почти надвое.

Знак разлома.

Мы увидели это одновременно.

— Вот и ответ на вопрос, кто тут любит символизм, — пробормотала я.

Арден не усмехнулся.

Только сказал Далену:

— Остаешься на границе круга.

— Да, милорд.

— Если что-то пойдет не так — не входишь.

— Даже если…

— Даже тогда.

Это “даже тогда” мне совсем не понравилось.

Я посмотрела на него.

— Не надо.

— Чего?

— Говорить так, будто уже знаете, что именно здесь может пойти не так.

Он перевел взгляд на меня.

— Я не знаю.

— Вот это хуже всего.

— Да.

Мы пошли к камням вдвоем.

Шаг.

Еще.

Снег в чаше был странным — рыхлым только сверху, а под ним плотным, будто давно улегся и не таял даже в оттепели.

Я шла и чувствовала, как медальон греется сильнее.

Потом — еще сильнее.

Потом уже не только он.

Воздух.

Кожа.

Что-то внутри.

Как будто долина не смотрела на меня глазами, а узнавала каким-то другим, древним способом.

У самого круга я остановилась резко.

— Подождите.

— Что?

Я не сразу нашла ответ.

Потому что в груди вдруг стало странно пусто и полно одновременно.

Будто кто-то открыл давно запертую дверь и теперь оттуда тянуло не холодом, а памятью, которой у меня не должно было быть.

— Я знаю это место, — сказала я.

Арден замер.

— Ты здесь не была.

— Знаю.

— Тогда что?

Я медленно подняла взгляд на расколотый камень в центре.

— Не знаю. Но я его… помню.

Вот после этих слов в долине стало еще тише.

Хотя казалось, тише уже некуда.

Арден не сказал ничего.

Именно это спасло меня от паники.

Если бы начал успокаивать, расспрашивать, брать за локти и требовать ясности — я, возможно, сорвалась бы.

Но он просто встал рядом.

Теплый.

Живой.

Настоящий.

И именно поэтому я смогла сделать еще шаг.

Внутри круга снег был тоньше.

Камни проступали из-под него гладкими темными дугами.

На одном я увидела вырезанный знак — тот же, что на медальоне, только старше, грубее.

Я наклонилась.

Провела пальцами по выемке.

И в этот момент мир качнулся.

Не как тогда, когда я касалась его в коридоре.

Не вспышкой.

Глубже.

Тише.

Перед глазами не огонь, не дракон, не чужие глаза.

Сначала — женские руки.

Мои и не мои.

Смуглые, в тонких серебряных браслетах, прижатые к этому самому камню.

Потом — низкий, дрожащий женский голос:

“Если придет чужая, чаша откликнется не крови, а выбору.”

Потом — другой голос.

Мужской.

Хриплый.

Слишком знакомый по интонации, хотя точно не Арден:

“Тогда спрячь записи. Они убьют ее раньше, чем поймут.”

Я резко выпрямилась и отшатнулась.

Арден поймал меня за локоть.

— Алина.

Я дышала слишком быстро.

Сердце било в горле.

— Я… слышала.

— Что?

— Голоса.

Его пальцы на моем локте сжались чуть крепче.

Не больно.

Чтобы удержать.

— Чьи?

Я закрыла глаза.

Попыталась собрать обрывки.

— Женщина. И мужчина. Они говорили про “чужую”. Про чашу. Про записи.

Арден смотрел так, будто одновременно хотел вытрясти из меня каждое слово и ни за что не перегрузить лишним нажимом.

— Продолжай.

— Она сказала… — я сглотнула. — “Чаша откликнется не крови, а выбору”.

Он замер.

По-настоящему.

Вот так.

Мышцы на лице.

Воздух.

Все.

— Черт, — тихо выдохнул он.

— Вы что-то поняли?

Он медленно перевел взгляд на расколотый камень.

— Да.

— Ну?

— Элиана.

— Что?

— Это ее голос. Или запись ее памяти в круге.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас хотите сказать, что ваша прабабка оставила в камне… что? Магическое эхо?

— Похоже на то.

— У вас тут даже мертвые женщины умнее живых мужчин.

— С этим трудно спорить.

Я бы усмехнулась.

Но было уже не до того.

Потому что медальон у меня на груди теперь не просто грелся — пульсировал.

Тихо.

В такт сердцу.

И от этого мне становилось по-настоящему страшно.

— Арден.

— Что?

— Здесь что-то происходит.

— Я знаю.

— Нет, я серьезно. Не красиво, не метафорически. Что-то реально…

Я не договорила.

Потому что снег в центре чаши вдруг просел.

Тонко.

Будто под ним прошел вздох.

Я замерла.

Арден тоже.

Из-под белой корки проступила темная круглая линия.

Потом еще одна.

И я вдруг поняла: под снегом скрыт не просто круг камней.

Там рисунок.

Большой.

Старый.

Печать.

— Назад, — тихо сказал он.

— А если именно туда нам и надо?

Он перевел на меня взгляд.

— Алина.

— Я не из упрямства.

— А из чего?

Я посмотрела на проступающий узор.

На медальон.

На расколотый камень.

И внутри уже знала ответ раньше, чем призналась:

— Из ощущения, что оно ждет не вас.

Тишина.

Даже Дален на краю чаши напрягся, будто почувствовал — сейчас воздух изменился.

Арден медленно выдохнул.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— И все же…

— Да.

Вот так.

Опять.

Еще одно наше общее “да”, которого никто из нас не хотел, но оба уже приняли.

Я шагнула вперед.

Один раз.

Только один.

И снег под ногами сразу провалился глубже.

Под ним блеснул темный камень, исписанный выемками.

Медальон обжег кожу так резко, что я вскрикнула и схватилась за него.

Арден рванулся ко мне.

Но не успел.

Из-под снега в центре чаши поднялся не свет даже.

Тень света.

Серебристо-синее мерцание, как холодный огонь подо льдом.

Оно прошлось по кругу, по камням, по расколотой стеле и остановилось у моих ног.

Я не двигалась.

Не могла.

И в этой мертвой, древней тишине вдруг прозвучал женский голос.

Ясно.

Рядом.

Как будто она стояла по другую сторону воздуха:

— Значит, ты все-таки пришла.

Я резко подняла голову.

Перед расколотым камнем никого не было.

Только мерцание.

Только снег.

Только Арден рядом, уже готовый шагнуть между мной и всем этим.

Но голос прозвучал снова.

Тише.

Почти печально.

И от него у меня под кожей пошел тот самый ужас узнавания:

— Поздно прятать тебя от рода. Он уже почувствовал.