Он молчал.

Я продолжила:

— И о том, что мне все сильнее кажется: дело не только в повторении. Что-то в этой истории не случайно с самого начала. Мой переход. Моя кухня. Ваш жар. Книга. Мирена.

Он перевел взгляд на меня.

— Ты думаешь, тебя привело сюда не случайно.

— А вы нет?

Пауза.

Короткая.

Точная.

— Думаю, — сказал он.

— Вот.

Я повернулась к нему.

— И мне это не нравится.

— Мне тоже.

— Не врите.

— Не вру.

— Вам хотя бы часть всего происходящего удобна. Вы получили женщину, которая держит ваш огонь, и теперь…

Он перебил тихо:

— Не говори так, будто ты вещь, попавшая мне в руки.

Я замолчала.

Потому что это тоже било точно.

— Тогда объясните иначе, — сказала я.

Он отошел к столу, взял один из свитков и развернул.

— Это пришло сегодня вместе с письмом совета домов.

Я подошла ближе.

На столе лежала старая копия какого-то родового текста. Почерк был незнакомый, витиеватый, с выцветшими пометками по краям.

— И что это?

— Отрывок из старой записи о крови Вейров.

— Очень захватывающе.

— Алина.

— Что? У меня тяжелый день, я не обязана любить древние свитки сразу.

Он не оценил.

Правильно.

Потому что сам выглядел слишком собранным для обычной семейной ерунды.

— Читай.

Я наклонилась ближе.

Разобрать текст было непросто, но несколько фраз я все же уловила:

когда огонь рода теряет равновесие…

не рожденная в доме, но отмеченная переходом…

чужая кровь, способная не подчинить, а уравнять…

Я подняла голову.

— Подождите.

Он смотрел прямо.

— Вот именно.

— Это про что?

— Про старую ветвь легенды моего рода, которую долго считали красивой чепухой.

— А теперь?

— А теперь у меня в доме женщина из другого мира, которая усмиряет дракона без ритуалов, без печатей и без крови семьи.

Я медленно выдохнула.

— Великолепно. Значит, я еще и древняя проблема по расписанию.

— Или ответ.

— Не звучит лучше.

— Знаю.

Я снова уткнулась в свиток.

— “Отмеченная переходом”… Это про попаданку?

— В старом языке — про пришедшую не через рождение, а через разлом.

— Звучит так, будто ваши предки очень старались делать все максимально зловеще.

— Они были талантливы в этом.

— Вижу.

Я провела пальцем по строчке.

— И что значит “не подчинить, а уравнять”?

На этот раз он ответил не сразу.

— Драконий жар обычно требует власти. Подчинения. Крови. Контроля. То, что происходит рядом с тобой… не похоже ни на одно из этого.

— А на что похоже?

Он посмотрел слишком внимательно.

— На отклик.

Мне это слово не понравилось почти физически.

Слишком мягкое.

Слишком живое.

И потому страшное.

— То есть я не просто успокаиваю ваш огонь, — сказала я медленно. — Я… что? Подхожу ему?

— Да.

— Ужасно звучит.

— Да.

— И вам не кажется, что с этого момента я имею право бояться еще сильнее?

— Кажется.

— Хорошо. Хоть тут мы синхронны.

Я отошла от стола и обняла себя руками.

Комната вдруг стала тесной.

Слишком много нового легло поверх уже и так трещавшей реальности.

Мирена, оказывается, была не единственной “чужой”.

Мой переход мог быть не случайностью.

А моя связь с его огнем — не просто удачным совпадением кухни и беды.

Это было уже не про чувства.

Не только.

Это было про кровь рода, древние записи и что-то куда старше нас обоих.

— Вы думаете, меня сюда… позвал ваш дом? — спросила я.

— Нет.

— Тогда кто?

— Не знаю.

— Опять.

— Да.

Я вскинула голову.

— У вас вообще есть хоть что-то, о чем вы можете сказать “я точно знаю”?

Он подошел ближе.

— Да.

— Например?

— Что ты здесь не случайно.

— Это вы уже говорили.

— И что я не позволю никому использовать это против тебя.

Я коротко закрыла глаза.

Проклятье.

Даже сейчас, даже в разговоре о древней крови и чужих мирах, он умудрялся сказать что-то, от чего у меня внутри все снова смещалось в сторону него.

— Вы очень нечестный человек, — пробормотала я.

— Почему?

— Потому что я пытаюсь злиться на ситуацию, а вы постоянно встаете посередине.

— Может, потому что я там и есть.

Я посмотрела на него.

Вот за такие фразы его и невозможно было нормально ненавидеть.

А стоило бы.

— Мирена тоже была “отмеченной переходом”? — спросила я.

— Нет.

— Уверены?

— Да. Она была чужой для дома, но не для мира. В этом и разница.

— А я чужая и дому, и миру.

— Не всему.

Я усмехнулась устало.

— Это вы сейчас опять про себя?

— Да.

— Ужасный человек.

— Знаю.

На этот раз я даже не стала спорить.

Потому что все силы уходили уже не на злость, а на то, чтобы не захлебнуться новой правдой.

Он подошел к шкафу, открыл нижний ящик и достал маленькую плоскую шкатулку из темного дерева.

Без украшений.

Только старый знак огня на крышке.

Поставил на стол.

Открыл.

Внутри лежал тонкий серебряный медальон на узкой цепочке.

Круглый, матовый, с тем же знаком, что был на кровавой печати в книге, только чище и точнее.

— Это еще что? — спросила я.

— Родовой оберег.

— Нет.

Он вскинул глаза.

— Что значит “нет”?

— Это значит: нет. Я не собираюсь сейчас красиво превращаться в вашу официальную женщину с символом дома на шее.

Уголок его рта дрогнул.

— Речь не об этом.

— Конечно. А о чем?

— О защите.

— Снова.

— Да.

Я подошла ближе и посмотрела на медальон.

Красивый.

Слишком.

И именно потому подозрительный.

— Что он делает?

— Если кто-то попытается воздействовать на тебя через кровь дома или старые печати, я почувствую.

Я подняла взгляд.

— И вы просто так держали его в ящике до этого?

— Потому что до сегодняшнего свитка не был уверен.

— В чем?

— Что именно это тебе нужно.

— А теперь?

— Теперь уверен.

Я смотрела на медальон и чувствовала, как во мне одновременно спорят две женщины.

Одна — взрослая, уставшая, злая, которая не хочет принимать от мужчины ничего, что похоже на клеймо.

Вторая — та, что уже слишком хорошо понимает: в этом доме иногда выживают не на гордости, а на правильных решениях.

И хуже всего было то, что обе по-своему были правы.

— Если я надену это, — сказала я тихо, — все станет еще очевиднее.

— Для других — нет.

— Для меня — да.

Он подошел ближе.

Совсем.

Но не дотронулся.

Ждал.

— Я не надену на тебя ничего как знак принадлежности, — сказал он. — Только как щит.

— А если я вам не верю?

— Тогда не надевай.

— И все?

— И все.

Я нервно усмехнулась.

— У вас подозрительно много уважения к моему выбору в последние сутки.

— Я учусь.

— Плохой ученик.

— Но настойчивый.

— Это правда.

Я опустила взгляд на медальон.

Потом на его руку рядом.

Потом снова на медальон.

— Вы сами надевали бы такое?

Он ответил без паузы:

— Если бы это давало мне шанс не потерять тебя — да.

Вот и все.

Опять.

Еще одна фраза, после которой невозможно держать оборону из чистого принципа.

Проклятье.

Я взяла цепочку.

Серебро оказалось холодным.

Тяжелее, чем выглядело.

— Если это окажется красивой ловушкой, — пробормотала я, — я вернусь и лично вас придушу.

— Справедливо.

— И не улыбайтесь так.

— Я и не улыбаюсь.

— Врете.

— Немного.

Я не успела поднять руки, чтобы застегнуть цепочку, потому что он сделал это сам.

Медленно.

Очень осторожно.

Не как хозяин.

Не как мужчина, который помечает.